В один из дней нашего пребывания в Германии произошел ужасный случай. Я радовалась, что узнала обо всем, когда все закончилось благополучно. Альберт ехал в открытом экипаже, запряженном четверкой, и вдруг лошади понесли. Кучер не мог Ничего сделать, и лошади мчались прямо к железнодорожному переезду. Альберт, всегда сохранявший хладнокровие, понял, что времени терять нельзя, и выскочил как раз перед тем, как экипаж врезался в шлагбаум. Кучер оказался зажатым и не в состоянии двинуться, а Альберт лежал на земле без сознания. К счастью, двум лошадям удалось выпутаться и они вернулись в конюшню, так что помощь подоспела вовремя.
Меня не было в этот момент, а когда я вернулась, мне тут же сообщили о происшедшем. В панике я бросилась в спальню Альберта. У него были ссадины и ушибы на лице, он лежал в постели, явно потрясенный падением.
Так удачно получилось, что с нами был Штокмар, с которым мы встретились в Саксен-Кобурге. Он немедленно занялся Альбертом и сказал мне, что повреждения не настолько серьезны, как он первоначально опасался. Кучер пострадал значительно больше, а одну из лошадей пришлось пристрелить.
Я была в ужасе. Несчастья могут поразить нас каждую минуту! Я благодарила Бога за спасение Альберта. Он быстро поправился, и мы могли провести день его рождения в Розенау, что доставило нам большое удовольствие.
Альберт и Штокмар проводили много времени вместе; я смеялась над ними, говоря, что они обсуждали свои недомогания так же заинтересованно, как генералы, составлявшие планы военных действий. Альберт взглянул на меня печально.
— Милое дитя, — сказал он, — я надеюсь, что ты будешь счастлива. Это прозвучало странно, и только позднее я поняла — он знал, что его ожидает.
Луи Гессен-Дармштадтский приехал к нам еще раз. Узнав его чуть ближе, я решила, что он подходит для Алисы. Да и он ей явно нравился. Я заметила, что у нее было несколько интимных разговоров с Викки, которая разъяснила ей обязанности женщины в супружестве. Интересно, показала ли ей Викки одно из моих писем, которое я послала ей вскоре после рождения Вильгельма.
В нем я писала: «В природе мужнин всегда есть некоторое презрение к нашему бедному жалкому полу — потому что иначе его не назовешь, так как мы, несчастные создания, рождены для удовольствия и развлечения мужчин. Даже дорогой папа не вполне свободен от этого недостатка, хотя он этого и не признает…»
Что ж, быть может, зная все, мы все же идем на это, как готовилась поступить моя милая Алиса. Я убедила Альберта поговорить с Луи, и оказалось, что молодой человек был бы очень рад жениться.
— Он рассудителен и умен, — сказала я. — С ним легко иметь дело. Он уже почти стал членом семьи. Мне нравится его загорелое обветренное лицо. Я придаю большое значение внешности, но это отнюдь не необходимое условие.
Альберт взглянул на меня, по своему обычаю, с нежным упреком и сказал, что, по его мнению, препятствий нет никаких ни с одной из сторон.
В тот вечер у нас были гости, но я заметила, как Луи и Алиса о чем-то очень серьезно разговаривали. Я подошла к ним, и Алиса прошептала:
— Мама, Луи просил меня стать его женой. Могу я просить вашего благословения?
Я ласково ей улыбнулась и прошептала, что сейчас этот разговор неуместен. Мы поговорим попозже.
Альберт был со мной, когда я послала за Алисой и Луи. Мы сказали юной паре, как мы рады за них. Это был очень счастливый вечер.
Мне никогда не забыть тот март. Мама была нездорова. У нее образовалась опухоль под мышкой, и сэр Джеймс считал, что она не поправится, пока опухоль не удалят.
Операция была сделана, и мы думали, что она поправляется, когда вдруг услышали, что она сильно простудилась. Сэр Джеймс сообщил нам, что ее состояние внушает опасения. Альберт и я тотчас же отправились во Фрогмор.
Мама лежала на софе, на ней был красивый легкий пеньюар. При виде ее я почувствовала облегчение, но потом поняла, что цвет ее лица обманул меня благодаря опущенным шторам.
— Альберт и я приехали, как только узнали, — сказала я и, опустившись на колени, взяла ее руку и поцеловала.
Мама смотрела на меня отсутствующим взглядом. Я оглянулась на Альберта, положившего мне руку на плечо, и меня осенила жуткая мысль, что мама не узнает меня. Альберт обнял меня.
— Мы останемся здесь на ночь, — сказал он.
Сон был невозможен. Я знала, что она умирает, и испытывала ужасное раскаяние. Картины из прошлого мелькали в моей памяти. Мне не было покоя.