АЛЕКСАНДРА
Странно, но, когда я сделала это открытие, гнев смешался с моим горем и уменьшил его.
Берти! Мой собственный сын! О, какой позор! Я обнаружила письмо от Штокмара. Я помню, как расстроился Альберт, получив его. Через несколько дней он сказал, что поедет в Кембридж для встречи с Берти. Теперь я знала почему.
Берти опорочил себя. Штокмар писал, что, когда Берти находился в Карэ-Кэмп, у него была любовница. Сплетни об этом дошли до Штокмара, а мы оставались в неведении! Во всяком случае, я ничего не знала.
Я очень хорошо помню тот день — проливной дождь, холодный ветер. Я сказала Альберту: «Ты не можешь ехать в Кембридж в такую погоду». И он ответил: «Я должен». И он поехал и вернулся с лихорадкой… которая убила его. Берти убил Альберта!
Мой гнев против него был настолько велик, что на какое-то время он затмил все остальные чувства. Я все время повторяла себе: если бы Альберт не поехал в Кембридж, он был бы жив сейчас.
Когда Берти подошел ко мне, я с трудом могла заставить себя взглянуть на него. Ему было двадцать лет, совсем взрослый. Берти, который всегда был для нас разочарованием. Едва ли мог найтись кто-либо, меньше походивший на Альберта; и все же он был сын Альберта… сын, убивший своего отца!
Нет, это было несправедливо. Но его преступная беспечность и похотливость ускорили кончину Альберта. Я не могла сдержаться. Я должна была сказать ему это.
— Поездка твоего отца в Кембридж вызвала у него лихорадку.
— Он был болен, когда приехал, мама.
— Я знаю, что он был болен. Я умоляла его не ездить.
— Ему и не нужно было ездить. Я помню, погода была скверная.
— Он поехал, потому что счел это необходимым. Ты знаешь, почему. Берти покраснел. — Он услышал о том, что произошло в Карэ-Кэмп, — сказала я.
— А, это, — сказал Берти, — ничего особенного, в сущности.
— Ничего! Женщина… распутная женщина и принц Уэльский! По-твоему, это ничего? Папа так не думал. Он рискнул своей драгоценной жизнью.
Берти подошел и обнял меня. Странно, но его ласка принесла мне желанное утешение.
— Он был болен до поездки. Ему не надо было приезжать. Не было никакой необходимости. С этой историей было покончено. Это все пустяки. Все… я хочу сказать, что я не хуже других… Это не моя вина, что он приехал тогда. Я не просил его. Я покачала головой.
— Тебе никогда не понять твоего отца, Берти. Он был святой. У меня хлынули слезы, и даже гнев против Берти не утолил моего горя.
Я ни в чем не находила утешения. Я потеряла единственного человека, который составлял все счастье моей жизни. Часами я сидела, вспоминая наше прошлое с Альбертом. Меня терзало раскаяние при мысли о всех домашних бурях, возникавших по моей вине, и как мой ангел был неизменно добр, терпелив, всегда прав. И чтобы он ушел от нас, он, в чьей мудрости мы так нуждались!
Я писала дяде Леопольду: «Хотя, благодарение Богу, я скоро увижусь с вами, я должна написать эти несколько строк, чтобы подготовить вас к печальному унылому существованию, которое ожидает вас с вашим бедным, покинутым, неутешным ребенком, влачащим тоскливую безрадостную жизнь. Я твердо раз и навсегда решила, что желания и планы Альберта станут для меня законом. Ничто в человеческой власти не заставит меня изменить тому, что он решил, чего он желал… и я надеюсь в этом на вашу помощь и поддержку. Это особенно относится к нашим детям — Берти и другим, — чье будущее он так заботливо продумал.
Хотя я слаба и жалка, дух мой крепнет, когда я думаю о его желаниях и планах… Я знаю, вы поможете мне в моей скорби… Мне кажется, что мой любимый, мой бесценный так близок ко мне. Да благословит и сохранит вас Господь. Всегда ваше несчастное, но преданное дитя».
По моему распоряжению комнату, где умер Альберт, сфотографировали. Моя почтовая бумага и носовые платки были с черной каймой в знак траура по маме. Я приказала расширить ее еще на дюйм. Над портретами Альберта висели лавровые венки. Детей сфотографировали у его бюста, имевшего с ним разительное сходство. Все эти мелкие заботы приносили мне утешение. Дядя Леопольд считал, что мне следует переехать в Осборн.
Каким унылым казался Осборн без Альберта! Как мог дядя Леопольд подумать, что я где-то найду утешение! И особенно в Осборне, в его детище, где только благодаря его блистательным дарованиям маленький домик превратился во дворец! Как я могла быть там счастлива? Я нигде не могла быть счастлива.
Я сидела у окна, глядя на море. На подушке, рядом с моей, лежал его портрет. Я горько плакала. Я находила крупицы покоя, засыпая, прижимать к груди ночную рубашку Альберта.