Королевскому кортежу предстояло проехать десять километров. Перед каретой Виктории, запряженной восьмеркой лошадей светло-рыжей масти, тянулась вереница из двух десятков других карет, в которых разместились королевская семья и именитые зарубежные гости. В головном экипаже бок о бок сидели папский нунций, посланник китайского императора и три или четыре магараджи. За ними ехали другие иностранные послы и придворные дамы. Девять следующих ландо были отведены принцессам, рядом с которыми гарцевали на лошадях принцы крови, облаченные в парадные мундиры; далее следовал главнокомандующий королевской армией с орденом Святого Патрика на груди, и последней, в окружении форейторов в красных ливреях, двигалась карета королевы, изукрашенная, как драгоценная шкатулка.
Праздничный парад войск длился уже почти час, когда наконец на площади появилась она. «И всем сразу же стало ясно, — писал Марк Твен, — что Виктория одна стоит целой процессии. Все остальное было просто фиоритурой»[1]. Королевская карета въехала на Конститьюшн-хилл — улицу, что ведет к Гайд-парку, где когда-то на Викторию было совершено первое в ее жизни покушение. Восторженные крики оглушили ее. «Я думаю, что никто и никогда не слышал в свой адрес подобных оваций, какими встречали меня… Толпа была просто неописуемой, а ее восторг поистине поразительным и волнующим до глубины души». И королева, никогда не боявшаяся преувеличений, добавила: «Приветственные возгласы были оглушительными, а все лица казались озаренными искренней радостью».
В ответ она лишь слегка помахивала рукой. Толпа всегда пугала ее. Еще на первом своем балу, устроенном по случаю ее восемнадцатилетия, она удивлялась, что ее появление сопровождается восторженными криками. На следующий день после бала она записала в дневнике: «Нарой слишком бурно встречал появление моей маленькой глупой персоны».
Сегодняшний день в честь праздника был объявлен нерабочим и население Лондона удвоилось за счет приезжих. По приблизительным подсчетам, в город съехалось около двух миллионов гостей. Пятьдесят тысяч военных было мобилизовано на охрану порядка, и все эти мужчины, одетые в красные куртки и блестящие каски, стояли в оцеплении и с большим трудом сдерживали энтузиазм народа. По всему пути следования кортежа до собора Святого Павла были установлены трибуны. Богатые американцы выкладывали чуть ли не по тысяче фунтов стерлингов за место на балконе Уайт-холла или Национальной галереи, чтобы получить шанс увидеть во плоти почти восьмидесятилетнюю мифическую правительницу, чье появление на публике было исключительной редкостью.
По своему обыкновению и вопреки уговорам министров королева наотрез отказалась надеть корону и парадную мантию. Но ее неизменное вдовье платье на сей раз было расшито серебром, а черный кружевной чепец украшен веточкой белой акации и бриллиантовой эгреткой. На шею она надела бриллиантовое колье — подарок младших из ее девяти детей. И сама Виктория, и ее царствование, и ее Великобритания — все являло собой смешение необыкновенной роскоши и простоты. Злые языки частенько упрекали ее в мещанстве, она же никогда не обращала на это внимания. Она всегда с глубоким презрением относилась к британской аристократии, распутной и швыряющей деньги на ветер. Газеты порой называли ее «королевой-республиканкой», но и это не вызывало ее возмущения. Врожденная экономность роднила Викторию с ее народом.
В карете напротив нее сидели очаровательная принцесса Уэльская в сиреневом атласном платье и шляпе, украшенной цветами, и Елена, третья из ее дочерей, которую в семье звали Ленхен. Старшая дочь — Вики — ехала в другой карете, запряженной четверкой лошадей черной масти с алыми попонами, поскольку ее титул германской императрицы не позволял ей сидеть рядом с лошадиными задами. Слева от Виктории гарцевал на коне принц Уэльский, справа — ее двоюродный брат герцог Кембриджский в красном мундире и треуголке с белым плюмажем. За королевским экипажем следовал третий сын Виктории — принц Артур, герцог Коннаутский, он-то и завершал процессию.