С тех пор отношения между матерью и дочерью стали постепенно улучшаться. Узнав о смерти сэра Джона Конроя в 1854 г., королева написала матери:
«Мне очень понятны твои переживания по поводу смерти сэра Джона Конроя... Я не буду сейчас говорить о прошлом и о тех неприятностях, которые он доставил всем нам своими нелепыми попытками разделить нас, чего бы никогда не было, если бы не он. Все это похоронено вместе с ним. Мне очень жаль его бедную жену и детей. Сейчас они полностью свободны от его запретов появляться передо мной!»
«Да, — немедленно ответила герцогиня, — смерть сэра Джона Конроя стала для меня самым болезненным шоком за все последние годы. Я не буду даже пытаться найти оправдание многочисленным ошибкам этого несчастного человека, но было бы очень несправедливо с моей стороны, если бы я позволила возложить всю полноту ответственности только на него. Честно говоря, я обвиняю и себя тоже... Я верила ему безоговорочно, даже не задумываясь о последствиях всех его поступков, я слепо следовала его указаниям и позволила себе обижать тебя, своего дорогого ребенка, которому отдала каждую минуту своей жизни! Понимание истинной сути происходящего пришло ко мне слишком поздно, хотя само по себе это не заслуживает никакого наказания! Мои страдания были слишком велики, а утешение слишком мало. Слава Богу, что все эти недоразумения уже позади, и теперь только смерть может разлучить меня с моей любимой Викторией».
Теперь смерть приблизилась к самой герцогине, и королева дала волю своим истерическим чувствам, которых так опасались ее близкие и придворные. Примерно так же она переживала в 1850 г. смерть королевы Луизы, супруги короля Леопольда. Такая же истерика случилась с ней и в момент скоропостижной смерти Джорджа Энсона, личного секретаря принца Альберта. По ее словам, это был «едва ли не единственный верный друг мужа в этой стране». Эта смерть повергла ее в состояние шока. Еще большую горечь утраты ощутила королева в июле 1850 г., когда пришла весть о смерти сэра Роберта Пиля, «плохого и неуклюжего наездника», как выразился Чарльз Гревилл. Во время верховой прогулки Роберт Пиль свалился с лошади на Конститьюшн-Хилл и уже не смог прийти в себя. Королева глубоко скорбела по поводу этой нелепой смерти и вместе с принцем Альбертом горевала об утрате «нашего самого верного друга и преданного советника».
А уж о смерти герцога Веллингтона в сентябре 1852 г. и говорить не приходится. Когда мимо королевской четы со всеми почестями и в торжественно-траурной обстановке под звуки траурных мелодий провезли гроб с телом «самого великого человека, которого когда-либо производила на свет эта страна», королева разрыдалась и проплакала весь день. Ее не смог утешить даже принц Альберт, который сделал все возможное, чтобы прекратить истерический взрыв эмоций у своей жены.
Однако ни одно из всех этих печальных событий не произвело на королеву большего впечатления, чем смерть матери. «Боже мой, — писала она в дневнике, — какое ужасное событие, какое горе!» За некоторое время до смерти герцогини королева находилась в ее комнате и громко рыдала, низко наклонившись над матерью, которая лежала на кровати и тяжело дышала.
«Я поцеловала ее руку и прижала к своей щеке. Она на мгновение открыла глаза, но, как мне показалось, так и не узнала меня. Она выдернула свою руку... я разрыдалась... я спросила у докторов, есть ли хоть какая-то надежда. Они ответили, что, судя по всему, никакой надежды нет...