Однако когда принцесса Александра, которую стали называть просто Алике, вернулась в Англию за три дня до свадьбы, неожиданно выяснилось, что печальные последствия смерти принца Альберта могут сказаться и на предстоящем свадебном торжестве. Королева говорила, что свадьба станет «единственным лучом счастья за все то время, которое прошло после смерти мужа», однако тень недавней трагедии все же омрачила свадебное веселье. Сославшись на усталость, королева не спустилась к праздничному столу. В разгар свадебного торжества принцесса Александра вежливо постучала в дверь королевской комнаты, тихо вошла, опустилась на колени перед королевой и так сочувственно посмотрела ей в глаза, что та не выдержала и трижды поцеловала невестку.
Принцесса Александра тоже была довольна своей новой семьей и, как не без удовольствия отмечала позже королева, за день до свадьбы пошла вместе с женихом и его матерью в усыпальницу принца Альберта. «Я открыла дверь и провела их внутрь, — вспоминала она. — «Сейчас он благословит вас», — сказала я и соединила их руки. Это был очень трогательный момент, и мы все это почувствовали».
По словам леди Огасты Брюс, королева была занята своими грустными мыслями даже в день свадьбы. Правда, она сфотографировалась вместе с молодоженами, но смотрела не на них, а на мраморный бюст принца Альберта. Кроме того, королева решила, что не поедет с ними в церковь, чтобы не нарушать уже привычный для нее траурный обряд и не портить настроения молодым. Она по-прежнему носила черное длинное платье и траурную шляпу с длинной белой вуалью. А в день свадьбы она прикрепила орден Подвязки, с которым никогда не расставался ее любимый муж, и надела на шею крошечную миниатюру с изображением его «благородного лица». В церковь она прошла тайным путем и устроилась справа от алтаря в небольшом кабинете, где ее никто не мог видеть. Это место было построено еще королем Генрихом VIII специально для того, чтобы Екатерина Арагонская могла наблюдать за церемонией посвящения в рыцари ордена Подвязки.
Леди Огаста Брюс вспоминала позже, что, сидя в этом кабинете, королева постоянно нервничала, ерзала на стуле, поправляла платье и с меланхоличным выражением лица наблюдала за происходящим. А когда орган заиграл первый гимн, и Дженни Линд исполнила хорал, сочиненный принцем Альбертом, королева посмотрела в окно, где во дворе церкви стоял посвященный мужу мемориал, и еще больше загрустила. Придворный капеллан Чарльз Кингсли видел, как королева запрокинула назад голову и на ее лице проявились признаки невыразимой боли. Настоятель Королевской церкви Норманн Маклауд, который стоял рядом с Кингсли, тронул его за рукав и прошептал с тяжелым шотландским акцентом со слезами на глазах: «Посмотрите, она молится о его душе!»
А в главном зале конгрегации, расположенном под тайным кабинетом королевы, все шло своим чередом. Дочери королевы обливались слезами, архиепископ Кентерберийский с трудом произносил все шесть христианских имен невесты, а восемь подружек невесты были, по словам леди Джералдин, «довольно неуклюжими», чем подчеркивали совершенство невесты. Да и рыцари ордена Подвязки не отличались ловкостью и прытью. Они столпились в узких проходах между рядами, вместо того чтобы проходить по нему чинно, с достоинством и по два человека, а не толпой. Отличился даже Бенджамин Дизраэли, который неосторожно посмотрел сквозь свои очки на кабинет королевы, а та насупилась, давая понять, что не следует обращать на нее внимание. Позже он признался своему другу, что от испуга не посмел еще раз надеть очки и больше даже не посмотрел в сторону алтаря.
Однако все прошло нормально, и только один момент вызвал некоторое замешательство у присутствующих. Четырехлетний племянник жениха и будущий кайзер Германской империи Вильгельм II, который был наряжен в одежду шотландских горцев, почему-то решил несколько оживить затянувшуюся, по его мнению, брачную церемонию, выковырнул большой топаз из своего кинжала и швырнул его в хор. Этот беспокойный мальчуган уже успел отличиться в гостях, когда во время поездки в карете сорвал шляпу с головы своей тети и выкинул ее в окошко. А королеву он поразил беспримерно фамильярным обращением «голубушка». Теперь же он снова устроил свалку, пытаясь справиться со своими дядюшками — принцем Альфредом и принцем Леопольдом, — которые решили призвать мальчика к порядку и обуздать его совершенно неукротимый нрав. В ответ он изловчился и укусил обоих за ноги.