Что же касается герцога Веллингтона, то он, как и предполагалось, оказался не совсем доволен тем, как его принимали. Как отмечала его лучший друг леди Солсбери, герцог внимал всему этому «шуму и аплодисментам» с невозмутимым равнодушием и не выказывал абсолютно никакого восторга. Он как будто говорил всем своим видом, что «это не для меня, это для королевы». При этом действительно полагал, что королева заслужила все эти аплодисменты и восторженные возгласы. Она вела себя с неописуемым достоинством, редким шармом и поразительным изяществом, причем в наибольшей степени в тот самый момент, когда совершенно древний и величественный лорд Ролл приблизился к ней с заверениями верности и преданности. «Мне даже плохо стало от такого события, — вспоминала позже писательница Гарриет Мартино. — Большой и грузный старик нетвердой походкой подошел к королеве. Поддерживаемый двумя пэрами, он стал подниматься по ступенькам, но, потеряв вдруг равновесие, упал и покатился по ступенькам вниз, запутавшись в своем рыцарском одеянии. Его тут же подняли на ноги, и он снова попытался подняться наверх, но снова не удержался. И все это происходило под восторженные вопли подбадривающей его толпы». «Могу ли я облегчить усилия этого уважаемого человека?» — спросила королева у придворных и, не получив от них вразумительного ответа, встала и протянула ему руку, помогая подняться на ноги и наконец-то преодолеть эти дурацкие ступеньки. А по всему Вестминстерскому аббатству тут же разнеслись громкие возгласы одобрения и восхищения великодушным поступком юной королевы.
С мнением герцога Веллингтона относительно поведения королевы согласились многие из присутствующих на церемонии коронации. Все обратили внимание, как она напряглась, затаила дыхание и побледнела, увидев в аббатстве высший цвет британского общества, представители которого так искренно приветствовали ее бурными аплодисментами и одобрительными возгласами. Как заметила одна из сопровождавших ее придворных дам, леди Вильгельмина Стэнхоуп, «когда Виктория приблизились к трону, краска залила ее пухлые щеки, а потом быстро окрасила лоб и даже шею, а дыхание стало быстрым и прерывистым». Однако нашлись и такие, кто с нескрываемым неодобрением отнесся к ее улыбке, которую она адресовала баронессе Лецен, когда величественно уселась на трон.
Но большинство наблюдателей все же увидели в ней неподражаемый образец истинно аристократического достоинства и самообладания, которые она продемонстрировала, когда добродушно встретила мальчиков Вестминстерской школы, по давней традиции громко скандировавших на латыни привычные приветствия монарху. С не меньшим достоинством отнеслась она и к многочисленным выкрикам со всех сторон «Боже, храни королеву Викторию!» и с гордостью выслушала архиепископа Кентерберийского, который напомнил, что она «должна править народом Соединенного Королевства... в соответствии с парламентскими статутами... поддерживать закон и справедливость в милосердии... хранить верность Господу Богу и протестантской религии, установленной законом».
«Все это, — твердо пообещала она архиепископу Кентерберийскому чистым и ясным голосом, — я буду неукоснительно соблюдать».
А потом наступил самый торжественный момент, когда юная королева, окруженная ослепительным блеском золота и бриллиантов, великолепием праздничных нарядов английских аристократов, яркими мундирами зарубежных послов и сотнями любопытных лиц, которые взирали на нее с высоты специально сооруженных для этой цели деревянных подмостков, грациозно села в кресло святого Эдуарда, а четыре рыцаря распростерли над ее головой золотое покрывало. В следующую минуту архиепископ Кентерберийский совершил обряд помазания священным маслом, «как были помазаны в свое время многие короли, священники и пророки».