Она нашла его столь отталкивающим, что при взгляде на его лицо вдруг поняла: магия императорской власти улетучилась. И она ощутила то свое превосходство, которое испытывала, когда работала в публичных домах. Внезапно слова потоком хлынули с ее уст:
— Оставьте меня, повелитель, ибо от меня отказался мой господин, и я — падшая женщина. Я должна отправиться к Тибру, чтобы покинуть этот исполненный зла мир…
Удивившись, что такая молодая и красивая девушка хочет покончить с собой, Нерон покачал головой:
— Ты не должна даже думать о самоубийстве. Слишком много еще у тебя впереди того, ради чего стоит жить.
— Господин, — возразила Септима, — мне не для чего жить. Меня похитили из моего дома на севере, продали рабыней жестокому купцу в Галлии, и, когда он, напившись, стал меня домогаться, я оттолкнула его и убежала. Но его люди поймали меня и избили. А сейчас он уехал из города. У меня нет ни еды, ни одежды, ни денег, и я не могу вернуться домой. Мне осталось лишь встретить смерть…
Нерон повернулся к друзьям:
— Вы слышали? Не об этом ли говорил мне мой наставник? Не та ли здесь жестокость человека к человеку, против которой мы должны бороться, чтобы сделать мир лучше?
Он нагнулся, погладил девушку по щеке и прошептал на ухо слова утешения. Септима Плантия перестала всхлипывать. Снова обернувшись к друзьям, Нерон сказал:
— Мой наставник Сенека говорит мне, что дорога к собственному счастью и внутреннему миру идет через уничтожение всех страстей, выходящих из-под нашего контроля, что она идет через жизнь в настоящем, без надежд или страха перед будущим, которое нельзя предсказать. У меня нет ничего к этой девушке, кроме ощущения момента, настоящего для нее. Сенека учит меня, что мы, стоики, верим в перевоплощение Логоса и воплощение Вселенной в Божественном Огне. И если сегодня это дитя убьет себя, то малая часть Вселенной изменится ранее положенного ей времени, а это нанесет вред превращению всей этой вселенной во вселенную лучшую. Вот почему я должен помочь этой девушке.
Его друзья посмотрели на него с недоумением. Они ведь собрались, чтобы весело провести время, а не для урока философии, особенно от Сенеки, понять которого нормальному человеку было невозможно.
Нерон протянул Плавтии руку:
— Пойдем, девочка, пойдем со мной, и я ручаюсь, что твоя жизнь с этого момента улучшится, и ты продолжишь свое бытие в объединяющем нас всех Божественном Огне.
Но девушка не взяла его руку, напротив, она отпрянула назад и прошептала:
— Повелитель, я не знаю, кто ты и почему ты проявляешь ко мне такую доброту, и я не понимаю твоих слов. Я падшая женщина, я опозорена. Ни один достойный человек не посмотрит на меня без чувства отвращения и презрения. У меня только один выход — покончить с жизнью.
— Потому, что кто-то пытается помыкать тобой?
Она промолчала.
— А что, если кто-то сможет очистить тебя от всей твоей вины? Что, если самый могущественный человек на земле сможет сделать так, чтобы ты жила новой жизнью без вины и стыда — жизнью стоика, какой живет философ Сенека? Что, если раньше твоя жизнь была никчемной и пустой, но с этого момента ты — нравственная женщина, столь же достойная, как девственница весталка?
Септима посмотрела на него и улыбнулась:
— Только один человек способен на такое и он — как бог для меня. Благословенный Нерон смог бы… Но как может такой человек, как я…
Нерон и все его друзья громко расхохотались.
Только стражники-германцы не поняли, в чем здесь соль, — они понимали лукавство лишь тогда, когда явно видели его. Их забота была только о том, чтобы император возвратился утром во дворец целым и невредимым. А теперь… Отданные девушке деньги перестали быть деньгами императора. Поэтому, как только она исчезла из вида и Нерон и его компания двинулись дальше, один из стражников последовал за ней, отобрал данные ей императором монеты и заставил ее броситься в Тибр. А потом они посмеялись над всем этим за выпивкой — на деньги, которые им удалось добыть.
— …Горжусь? Да, думаю, что я горжусь тем, как ты относишься к нуждам ближних. Но гордость может оказаться камнем, о который споткнется даже человек, идущий к лучшему миру. Гордость, Нерон, — острый меч, который висит над головами всех, кроме наиболее скромных, готовый пронзить тех, кто освободит себя от уз. Гордость — это слепящий свет, который не дает нам увидеть мир таким, каков он есть, и потому мы видим его таким, каким представляем его в своем собственном воображении. Только высокомерие заставляет нас верить, что видимое нами — видят и другие. А ведь они могут понять о нас больше и увидеть нас совсем в другом свете! Кто более скромен, чем слепец? И кто слышит лучше или лучше осознает то, что окружает его? И кто более полон мыслей, чем немой, который не может сказать сам, но слушает то, что говорят другие?