Мало кто заметил бы тень старательно скрываемой горечи. Но Готах умел слушать. Он кивнул и снова посмотрел на спящих.
— Насколько я понимаю происходящее, с ее высочеством могут случаться разные необычные вещи. Ты много знаешь о Полосах Шерни, госпожа?
— Только то же, что и все.
— Ну да, как же, — пробормотал он. — Я не слишком долго знаком с тобой, госпожа, но не заметил ни единой черты, которую можно было бы назвать «как у всех».
У Кесы порозовели щеки.
— Ты сумеешь разбудить их, ваше благородие?
— Вряд ли смогу, госпожа. Даже если бы хотел.
— Не можешь и не хочешь, ваше благородие?
— Не могу потому, госпожа, что не знаю, что происходит, и мог бы наделать немало дурного. А не хочу, потому что иначе для меня все было бы кончено.
— Не понимаю?
— Сейчас поймешь, и даже быстрее, чем кто-либо другой. Ты Жемчужина, госпожа, и можешь в этом доме замещать княгиню, я не ошибаюсь? Но ты не можешь менять ее явных распоряжений, поскольку тогда перестанешь быть Жемчужиной, и все. Так вот, госпожа, я тоже Жемчужина, хотя, может быть, и не похож. Символически я — сама Шернь, но я не могу вмешиваться в то, что она творит, ибо тогда я перестану быть ее символом. Как человек я могу сделать что угодно, как посланник — ничего, поскольку из Готаха-посланника превращусь в Готаха-изгнанника. Я могу самое большее понимать и объяснять. Но того, что происходит сейчас, я не понимаю, потому не могу и объяснить.
Кеса внимательно посмотрела на него.
— В самом деле очень легко понять, — упрекнула она его столь мягко, как только могла.
Он смутился.
— Прости меня, госпожа… Когда я чем-то взволнован, я всегда говорю чересчур много и иногда забываю с кем. Прерывай меня иногда… Кеса.
Ноздри ее слегка дрогнули. Она снова была готова улыбаться.
— Как я понимаю, мы не знаем, ваше благородие, сколько это может продлиться? — спросила она, показывая на постель.
— Мы ничего не знаем, госпожа. Я приехал сюда, чтобы увидеть Трещину Шерни, это такое прикосновение Полос, иногда проникающих в наш мир. — Он постучал пальцем по подлокотнику стоявшего перед зеркалом кресла. — А знаешь, госпожа, какое оно тут? — Он сжал кулак и на мгновение задумался.
— Пожалей руку, — сказала она. — Я поняла.
— В этой комнате больше Шерни, чем лежит на земле в Ромого-Коор, там, где я живу. Это даже уже не тень Полос, это скорее сами Полосы… Я готов поверить во что угодно. За всю историю мира нечто подобное случалось только дважды. Ронголо Ронголоа Краф был создан из осколков всех Полос, это живое мыслящее существо, возникшее из мертвой и бездумной могущественной силы.
— Краф сотворил разум в Шерере, — сказала Жемчужина.
— Именно так. Потом нечто подобное произошло еще раз, но, судя по всему, вопреки законам, правящим Шернью. Что-то… пошло не так, и появились три женщины, которых в Шерере быть не должно. Одна из них якобы до сих пор спит где-то в этой пуще, вместе со своим войском. — Готах показал подбородком на окно.
— Но ведь это же легенда, ваше благородие?
— Конечно, легенда, госпожа. Этот вечный сон — чистая сказка, вся же история — в первую очередь легенда. Проблема в том, что в Книге всего записаны достаточно точные математические модели Ронголоа Крафа, перед лицом же этой «легенды» математики Шерни бессильны. Ибо в Полосах существуют пробелы и дыры, которые невозможно объяснить давно закончившейся войной Шерни с Алером или каким-либо другим событием. Они вписываются лишь в дартанскую легенду о трех сестрах.
Кладбище князей К. Б. И. располагалось на пологой возвышенности, уже за краем поляны. Окруженные белой стеной надгробия образовывали второй город Сей Айе. Усыпанная гравием аллея сначала вела к воротам, а потом исчезала в лесу… Ибо город-кладбище поросло настоящим лесом. Властители Буковой пущи хотели покоиться в единстве с лесом, который дал им могущество и величие. В этом месте никогда не вырубили ни единого дерева и даже не убирали мертвые, упавшие. Бывало, что столетние, а иногда и более старые стволы разрушали каменные надгробия, пробивали своды склепов. Тогда делали новые надписи, на остатках стен укрепляли новые таблички, тщательно собирали и перекладывали в каменные урны человеческие останки, вытолкнутые корнями из саркофагов, — но с пущей здесь никогда не сражались.
Эзена только однажды была на кладбище — когда хоронили князя Левина. Она много раз думала о том, чтобы в одиночку отправиться на могилу доброго господина, который отдал ей все свое величие, не требуя ничего взамен. Но она чувствовала, что пришла бы именно ни с чем. А ей хотелось прийти и сказать не только: «Спасибо тебе, господин». Больше всего ей хотелось сказать: «Я уже поняла».