— Я виноват, — снова сказал он. — Простите солдата, солдаты. Я недобросовестно служил своей госпоже.
Император тоже был легионером империи. Ни один сын правящего рода не мог этого избежать. Полвека назад шестнадцатилетний Авенор с копьем в руке стоял на страже перед воротами гарнизона. Он расстался с войском в звании подсотника, получив офицерский чин, как и любой другой солдат.
— И я виноват, император. Я подобострастно молчал, хотя уже много месяцев вижу, что Вечная империя разваливается. Прости меня. Простите меня все.
В комнате сидели только воины — все равные перед лицом военной судьбы. Могли бы исчезнуть стол, стулья и даже стены дворца… Хватило бы лагерного костра.
— И я виноват. Я доказывал сегодня, что служащие одному и тому же делу и одной и той же Непостижимой госпоже солдаты Дартанского легиона не заслуживают того, чтобы дать им в руки оружие. Я оскорбил своих товарищей. Они заслуживают шанса на победу — или на поражение и смерть с мечом в руке.
— Я тоже виноват…
— И я тоже.
28
Была поздняя ночь, но императорский дворец не засыпал никогда. Всегда кто-то бодрствовал, кто-то работал… В эту ночь работали также два самых главных человека в империи. Император и императрица.
Первая женщина Шерера, шестидесятишестилетняя, то есть чуть моложе мужа, никогда не выглядела уставшей. Спала она мало, еще меньше ела, и любой вопрос — если это только было возможно — решала с ходу. Развлекалась она нечасто, и то только в обществе мужчин. Порой она любила выпить пива вместе с дворцовыми гвардейцами, проиграть несколько золотых в кости, а иногда — вместе с тремя взрослыми сыновьями, еще когда они жили в Кирлане — поохотиться в собственных загородных владениях. Женские забавы — танцы, светские беседы, шутки — были ей непонятны.
Она никогда не скрывала своего возраста. Впрочем, еще недавно у нее для этого не было никаких причин… Она была настоящей армектанкой — смуглой, черноволосой и черноглазой, рано созревшей и долго остававшейся молодой. Седина и морщины появились поздно, но зато внезапно — тоже по-армектански. Если и старость ее императорского величества станет настоящей армектанской старостью, то это обещало еще долгие годы жизни в добром здравии, без следов каких-либо недомоганий, и наконец смерть — столь же внезапную, как и первые признаки старости. Шернь, может, и была мертва и неразумна, однако она очень любила сынов и дочерей равнин.
Еще до полуночи ее императорское величество Васенева приняла гостя. Фаворитка знала, что время не слишком позднее — во всяком случае, не для нее. Одна из дневных комнат императрицы превратилась в тихий кабинет. Ее высочество допускала сюда только самых доверенных лиц и решала наиболее доверительные вопросы — отчасти или полностью личные и значительно реже государственные. Впрочем, официально ее императорское величество была никем… Супругой правителя. Она не занимала никакого поста. Каждое распоряжение, каждый приказ подписывали соответствующие урядники. Малая печать ее величества виднелась только под письмами, содержание которых сводилось к вежливым просьбам: «Будь так добр, ваше благородие, принять этого посланника… Прошу, господин, благосклонно отнестись к этому вопросу…»
— Не помешаю, ваше величество?
— Ты никогда не помешаешь. Поговорить? Или по делу?
— По делу, ваше величество.
Императрица что-то писала пером на большом листе. Она умела разговаривать и писать одновременно, а порой бывало, что еще и диктовала второе письмо. На мгновение прервав свое занятие, она с отвращением посмотрела на испачканные чернилами пальцы.
— Где-то, похоже, накапала… не вижу… Ну, посмотри, у тебя ведь, кажется, прекрасное зрение! Сейчас я испачкаю все письмо, не знаю, где капнуло. Не тут?
Найдя пятнышко, она тщательно вытерла его с конторки, беззаботно воспользовавшись краешком платья. Платье было черное с коричневыми вставками, очень простого покроя и чересчур смелое, если принять во внимание возраст ее величества. «Мне наплевать, — сказала она когда-то мужу. — Я не откажусь от разреза на юбке, иначе упаду на первой же лестнице. Я императрица и буду показывать ногу каждый раз, когда сяду. А кто мне запретит? Ты?» Он не запретил, лишь рассмеялся. Жену он любил больше, чем жизнь и смерть, вместе взятые. С дикой армектанской взаимностью, безразличной к течению времени.