— Жемчужина? — снова спросила она, не замечая, как дрожит ее голос.
Анесса протяжно застонала.
— Убирайся. Немедленно.
Невольница прикусила губу.
— Иду, — сказала она.
Но она не ушла. Направившись в глубь леска, она сразу же остановилась и с отчаянно бьющимся сердцем некоторое время размышляла. Потом пошла дальше, умышленно создавая как можно больше шума…
Но вернулась она почти бесшумно и спряталась в зарослях, вовсе не желая ничего видеть или слышать. Но даже если ничто на свете не могло угрожать Жемчужине, она должна была ее охранять.
Она напрашивалась на гнев Анессы, но надеялась, что первая Жемчужина ни о чем не догадается. Вместе с тем, если бы правда стала явной, телохранительница могла с глазу на глаз доложить коменданту о том, что случилось. Она была уверена, что этот солдат до мозга костей оценит, насколько серьезно она отнеслась к своим обязанностям. Если даже разгневанная Жемчужина Дома потребует другую телохранительницу на ее место, то Йокес подчинится, но не пошлет преданную служанку в лес, скорее найдет ей место в дворцовой гвардии.
Испуганная служанка затаила дыхание, вопреки приказу притаившись в кустах.
Но это был еще не конец ее сомнениям. Ибо вскоре стало ясно, почему первая Жемчужина приказала своей телохранительнице идти прочь.
Несчастная шапочка с пером давно уже потерялась где-то в лесу. Халет, одной рукой придерживая оба запястья женщины, другую руку подложил ей под шею, перебирая пальцами светлые волосы. Жемчужина послушно оторвала голову от земли, ища губами губы склонившегося над ней гвардейца. Денетт, сидя на корточках между разбросанными ногами невольницы, стаскивал с себя оставшуюся одежду. Анесса с глухим стоном придержала зубами язык Халета, а потом попыталась его проглотить. Выдержав самый долгий в своей жизни поцелуй, гвардеец слегка отодвинулся. Жемчужина глубоко вздохнула и выгнулась дугой.
— Ударь… — прохрипела она. — Ну, бей меня… Я заслужила…
Денетт склонился над ней.
— Пожалуйста… Ударь, пожалуйста…
Молодой магнат резким толчком вошел в нее. Анесса застонала, инстинктивно сжимая бедра; державший ее за запястья Халет почувствовал, как судорожно напряглись руки.
— А-а… Ударь, ударь же меня наконец… Пожалуйста.
Денетт придавил ее телом к земле. Она дернулась, пытаясь его столкнуть. Он растерянно попятился.
— Ударь… Сначала ударь…
Она судорожно вздохнула, получив легкую пощечину. Халет снова почувствовал, как сократились мышцы рук. Задыхаясь от возбуждения, Жемчужина продолжала просить о наказании. Гвардеец ударил сильнее, чем Денетт, которого странная забава ни в коей мере не привлекала, и понял, что он на правильном пути. Чуть подвинувшись, он спустил штаны и присел над лицом женщины, схватившись за обнаженные груди и крепко их сжав. В ответ он услышал ее сдавленный стон и почувствовал между ног ее горячее дыхание и прикосновение губ. Гвардеец вздрогнул, ощущая влажное касание рта и слегка сжатых зубов. Наклонившись, он оттолкнул Денетта, протянул руку к ее гладкому лону и погрузил в него пальцы, чувствуя, как пульсируют растянутые мышцы. Лоно внутри было липким и влажным; она не притворялась, ее возбуждение было самым настоящим. Она задыхалась под ним. Он хлестнул ладонью по обнаженному бедру, потом еще раз.
Спрятавшаяся в кустах служанка испытывала ни с чем не сравнимые страдания. Удары, доставлявшие наслаждение первой Жемчужине, почти убивали ее телохранительницу — девушку, которую с детства учили предотвращать подобное. Служанка, которая была отнюдь не глупа и видела в жизни многое, пыталась убедить себя, что происходящее на траве, среди шишек и веток, не имеет ничего общего с покушением на жизнь… Но ее трясло, как в лихорадке, и она ничего не могла поделать с отчаянно стучащими зубами. Ясно было, почему Жемчужина Дома приказала ей уйти — ибо знала, что запертый в человеческой шкуре, выдресированный исключительно для убийства зверь может полностью завладеть ее людской составляющей. Да, это было ясно — но не для дрожащей в зарослях волчицы, которая с каждым мгновением все больше теряла власть над своим телом и уже почти не в состоянии была думать. Переплетенные в двадцати шагах от нее тела принадлежали мужчине и извивающейся и плачущей от боли женщине, которую она должна была охранять.