— Слишком дорогой подарок… — Я повертела телефончик в руке.
Серафим только приподнял бровь.
— Спасибо. А как же ваша работа? Вы говорили, что будете страшно заняты.
— Ирина… — Серафим с детским изумлением склонил голову к плечу. — Разве вы до сих пор не поняли? Я приехал в Пермь ради вас, и занят я буду исключительно вами.
— На самом деле я поняла. Хотела убедиться окончательно…
На перрон вышли вместе. Серафим нес мой саквояжик и держал меня за руку, словно я была маленькой девочкой и могла потеряться.
Привокзальная площадь приняла нас в натруженную, грязную ладонь. Замерзшие таксисты, зазывающие пассажиров, веселые мужики бодрыми голосами предлагающие купить почему-то дрели и болгарки. Пестрый киоск, исторгающий истошную песню с часто повторяющимся словом «воровайки», гроздь монтажников, облепившая железный остов магистрального рекламного щита. Осторожные, вкрадчивые снежинки, морозно-выхлопной запах города, милая родина-зима.
— Такси для влюбленных! — Выскочивший перед нами на дорогу парень был одной сплошной улыбкой.
Мы с Серафимом переглянулись.
— Я остановлюсь в «Замке», — сказал Серафим. — Один мой хороший знакомый мне рекомендовал эту гостиницу.
— Это в Камской долине, а мне совсем в другую сторону…
— Не важно, — сказал Серафим.
Парень подмигнул нам, и я улыбнулась в воротник куртки. Серафим открыл передо мной дверцу машины.
Я перешла на шепот:
— А этот ваш знакомый тоже… — я проглотила слово «даймон», — работник вашей организации?
— Нет, он владелец сэконд-хенда. Итак, где и когда мы встречаемся?
— Завтра выходной…
— Завтра, замечательно. Днем запишете продолжение истории, а затем — легкая вечерняя прогулка. Я заеду за вами в шесть. Покажете мне город?
— Конечно.
Мы говорили тихо-тихо, почти касаясь друг друга. Парень за рулем поглядывал в зеркало с живейшим интересом.
— Из свадебного путешествия? — не выдержал он наконец.
— В кустах гаишники! — ответил Серафим.
Парень дернулся и больше не оборачивался, сосредоточенно следя за дорогой.
Выходя у своего подъезда, я хрустнула льдом. Серафим опустил стекло и прокричал из медленно разворачивающейся машины:
— Ирина, ни в коем случае не выключайте телефон!
Я кивнула, помахала ему вслед и некоторое время стояла, улыбаясь, у треснувшей лужи, созерцая белую молнию, остановившуюся на поверхности льда.
2
В тот вечер огромная лужа у ворот постоялого двора «Полтора орла» впервые покрылась льдом. Вот и осень кончается, подумала Арника, стоя под облачным небом. Темным северным краем небо навалилось на дальние холмы, за которыми раньше был город Изсоур. Здесь, близ Сырого Леса, три большие дороги — из Антара, из Кардженгра и из самой столицы — превращались в одну, ведущую мимо ворот постоялого двора в этот великий город. С тех пор как Изсоура не стало, дороги год от года все больше зарастали бурьяном и постепенно сливались с окружающими пустошами. За все лето здесь проехало лишь два обоза — последние уцелевшие жители покидали эти места, двигаясь на юг, на поиски лучшей жизни. Отсюда были хорошо видны руины замка Иволин на самой высокой из вершин и пепелище, оставшееся от деревни.
Арника присела на корточки, ненадолго прижала ко льду палец и стала рассматривать возникшую маленькую луночку. Странно, думала Арника, почему в мире все гораздо легче ломается, нежели создается. Чтобы исчез след минутного прикосновения, воде и холоду придется трудиться целую ночь. Чтобы заново отстроить сожженный в одну ночь замок, понадобится, наверное, больше года. Может быть, где-нибудь далеко-далеко есть на свете такие края, где разрушать так же трудно и долго, как у нас — строить и чинить…
Стало зябко, и Арника привычным движением закуталась в длинные пушистые волосы. Ей летом исполнилось двадцать, но, так как никто к ней ни разу не сватался, она носила вышитую ленту на лбу и никогда не заплетала кос.
Однажды в раннем детстве она вдруг заметила, что не может быть вместе с другими людьми. Что-то отделяло ее от них, что-то прозрачное, но непреодолимое. И только совсем недавно Арника обнаружила, что пространство вокруг нее плотнее, чем везде. Скорее всего, оно сжато так, что один шаг вмещает в себя тысячу шагов и люди на самом деле гораздо дальше от нее, чем кажется.
Именно потому никто никогда не слушал ее речей, не приглядывался к выражению ее лица. Она старалась подходить к людям как можно ближе, но расстояние все равно оставалось очень большим. Сами люди этого не замечали, говорили с ней из своего дальнего далека, не заботясь о том, поймет Арника или нет. Расстояние часто искажало смысл их слов, а они сердились, порой даже кричали на Арнику, будто она была виновата.
Совсем иначе было с вещами. Вещи были рядом, их речи Арника всегда понимала. Цветные нитки говорили ей, как именно они хотят лечь на ткань, она всегда исполняла их просьбы, и лучше ее вышивок не было во всей округе. Блюда для особых гостей готовила только Арника. Выуявь тоже неплохо стряпала, но не знала, что обычно овощи и крупы сами говорят, как с ними нужно поступить, чтобы получилось вкусно. По скрипу ворот Арника могла определить, нравятся ли им въезжающие гости, а по едва слышным звукам из кладовой — догадаться, какое настроение сегодня у Закаморника, маленького существа, которого, кроме Арники, никто не видел.
Она могла беседовать с лесом и его существами так же непринужденно, как с домом и его вещами. Она знала, в какой из последних дней зимы начинает оттаивать ветер, и умела ловить в осенних лужах отражения пролетающих птиц.
Наступили сумерки, и глаза Арники поменяли цвет с голубого на серый. В сумерках она видела гораздо лучше, чем другие, — наверно из-за того, что мир вокруг менял цвет одновременно с ее глазами. Никто бы не разглядел цепочку всадников, движущихся по темному склону дальнего холма, как раз там, где раньше по вечерам мерцали тусклые огоньки деревни. А она разглядела. Один стремительно летел впереди, и остальные, усталые, изо всех сил торопились следом. Они спускались прямо в лес, где жил снегль. Конечно, они ничего не знали о снегле, иначе бы ни за что не поехали через лес сейчас, поздней осенью, да еще в сумерки, когда снегль, говорят, выходит на дорогу и, задрав клыкастую морду, ждет Первый Снегопад. А когда дождется, сразу же меняет цвет с дымчатого на светящийся белый. Арника проследила, как всадники скрылись среди облетевших, подернутых серебристым туманам деревьев, и вернулась к своему занятию.
Десять аккуратных луночек красовались на льду, располагаясь по кругу на одинаковом расстоянии друг от друга. В центре Арника задумала растопить самую главную лунку, такую, чтобы в нее вместилось отражение синицы. Палец совсем онемел и почти не почувствовал, как она сунула его в рот и слегка покусала.
— Симзуть! А ну в дом! — На пороге у открытой двери стоял брат Арники. — Чего ты там раскорячилась?
Арника сосредоточенно грызла палец. Она постоянно давала понять брату, чтобы он не называл ее чужим именем. Но брат был самым далеким из всех и никогда ее не понимал.
— Симзуть! — Арника знала, что имя человека заключено в его голосе и запахе. По голосу и запаху можно легко узнать, как звать любого. Имя брата было Наледь. Но в роду Арники все женщины носили имя Симзуть, а все мужчины были Мзымвиками. И выходило, что она Симзуть Мзымвикна, сестра Мзымвика Мзымвикича. Она никогда не откликалась на это имя, но упрямый брат не оставлял надежды приучить ее.
— Да что это за девка, — с досадой произнес он и начал спускаться с крыльца.
Мзымвик был хром, правая нога все время подламывалась, на краткий миг он начинал падать, но вовремя подставлял другую ногу. Арника всегда зачарованно наблюдала эту череду незаконченных падений, пока у нее не начинала кружиться голова. На этот раз она нарочно на брата не смотрела, до тех пор пока он не встал прямо над ней.
— В дом, говорю, иди! Темнеет.
Глаза Мзымвика никогда не менялись, оставаясь прозрачно-голубыми. Его бледное лицо в сумерках казалось тоже почти прозрачным и ненастоящим: поджатые губы, острый нос, редкие светлые волосы, слипшиеся на лбу.