— Поднимайся, поднимайся! А то придет фырлок и утащит тебя в лес!
У брата все было ненастоящим, даже гнев. И пугал он не взаправду: придумывал, что фырлоки злобные, и Арника им зачем-то очень нужна. Она раньше видела фырлоков, угрюмо поедающих землянику на опушке, они были почти как люди, лохматые, грязные, но вовсе не страшные. Она подозревала, что Закаморник тоже фырлок, только маленький и домашний. Говорили, что фырлоки живут только по соседству с людьми, наверное, это было правдой — после того как Иволин и Подхолмье сожгли, лесных фырлоков не стало. А Закаморник остался, правда, сделался совсем тихим и лишь иногда печально шуршал в мешке с луковой шелухой.
В прошлом богатый постоялый двор «Полтора орла» принимал столько проезжающих, что пришлось возвести второй этаж с комнатами для знатных гостей и пристроить кое-где клетушки для нищих странников. Комнат было восемнадцать, и убранство каждой ни в чем не повторяло остальные. В обширных подвалах всего было вдоволь, и каждый мог заказать здесь обед по своему вкусу и кошельку. Хозяину ничего не стоило поднести антарским рыцарям роскошного флангерского вина, угостить купцов из Кардженгра изысканными пряными блюдами, монахам с Порубежья предложить особые постные яства под названием «Трапеза отшельника», а непритязательным горожанам — хорошо прожаренную говядину и пиво. По вечерам гостей развлекал пением и музыкой Кривой Кыварт, лучший флейтист и певец этих краев, живший в «Полтора орла» на постоянном довольствии. Кривого Кыварта приезжали послушать из самого Изсоура. Говорят, своим пением он однажды заставил улыбнуться королевского посланника, а ведь всякому известно, что королевские посланники не улыбались никогда.
Теперь огромный дом, чудом уцелевший после разора, учиненного в этих местах армией герцога Хэмга, был пуст и темен. В единственной теплой комнате на нижнем этаже жил хозяин Мзымвик Мзымвикич с женой Выуявью и Арника. С наступлением заморозков в комнату взяли еще и козу, которую Выуявь не любила и называла скотиной. Тут же отирался тощий кот, неизвестно чем питавшийся, потому как мыши в доме перевелись давным-давно.
Окна Мзымвик заколотил досками и законопатил, чтобы не терять тепла. Выуявь ворчала, что из-за этого темно как в погребе и тратится много лампового масла. Но дров в печь она не жалела, топила так, что воздух становился густым, как теплое молоко. Выуявь в одной рубахе садилась к зеркалу, ставила перед собой лампу, распускала длинные черные косы и долго расчесывала их, пристально глядя на свое отражение. Драгоценное зеркало, сделанное в Кардженгре и купленное Мзымвиком на давней ярмарке, с невиданной точностью и ясностью отражало скуластое лицо хозяйки, складки в уголках рта, широкие, сросшиеся брови, огонек, пляшущий в глубине зрачков и спрятанную во взгляде тоску.
В прежние времена Выуявь слыла женщиной знающей и, случалось, избавляла поселян от хворей и несчастной любви. Правда, обращались к ней редко, она, хоть денег за помощь не брала, была слишком неприветлива.
А потом грянуло Великое Заклятье, и ни в чем больше не осталось силы — ни в земле, ни в людских душах, ни в древних заговорах. Выуявь теперь почти ничего не умела, но продолжала в положенное время собирать и сушить травы, ставить тайные знаки на новых вещах и раз в месяц обходить дом с горшком, где тлели высушенные коренья.
— Старею, — сказала Выуявь зеркалу, — а детей нет.
— И слава богу, — торопливо отозвался Мзымвик. — Были бы, так померли б давно. А хочешь, вон сестра моя, чем не дитя?.. И в ответ слова не скажет… — зачем-то добавил он и покосился на Арнику.
Она сидела на постели, поджав ноги. На плече у нее, накрытый облаком растрепанных волос, примостился кот. Оба с одинаковым выражением, не мигая, смотрели на огонек.
— И ведь звал меня с собой Кмыт, когда обоз мимо проезжал. Не пошла, тебя пожалела. Дура… — тихо говорила Выуявь, глядя в глаза своему отражению.
— Думаешь, в другом месте лучше? А я тебе говорю — везде одно и то же. — Голос Мзымвика звучал виновато.
— На сто верст ни души человеческой, только ты, постылый, да полоумная эта. Удавлюсь, — ответила Выуявь.
Арника не знала, почему Мзымвик так и не решился уехать вместе со всеми. Да он и сам толком не знал — говорил только, что теперь везде одно и то же и от судьбы не уйдешь, потому что Великое Заклятье действует повсеместно и дорог не разбирает.
Время разделилось на две части — то, что было до Великого Заклятья, и то, что после. До Заклятья была война, ничем не отличавшаяся от всех других войн на этих землях, — разве что была она кровопролитней прочих. У Западной окраины ударили друг на друга четыре армии, да так, что трещины пошли по всей империи и раскололась она на неравные части. Каждый государь крепко держал в кулаке осколок и не решался протянуть руку за другим, чтобы не выпустить свой. Герцог Хэмг первым сделал это и отобрал у лорда Гарга Изсоур, Иволин и все, что лежит ниже по течению рек. Герцог Хэмг держал при войске троих колдунов. Говорили, что Великое Заклятье — дело их рук. Выуявь возражала — не под силу даже дюжине колдунов так все на свете испортить: земля не родит, в Сыром Лесу не пойми что творится, народ смурной стал — ни работы, ни веселья не хочет. У нее на этот счет были свои догадки: ни герцог Хэмг, ни колдуны его тут ни при чем, а Великое Заклятье наслал неведомый враг задолго до войны, и действовало оно постепенно, исподволь, по этой причине и война случилась, и много чего другого стряслось.
Но теперь рассуждать о причинах стало не с кем — к осени обнаружилось, что единственный населенный дом в иволинской округе — «Полтора Орла», и кроме троих его обитателей никого больше не осталось.
В полночь Мзымвик проснулся от криков и тяжелых ударов в ворота, вскочил и на мгновение провалился во мрак и пламя давней страшной ночи, под багровое небо, в котором низкие облака смешивались с дымом пожаров. Гул стоял над холмами, река несла обломки и обрубки и вспыхивала, отражая зарево.
— Бабы, уходите, живее! — закричал он в темноту и очнулся.
Удары в ворота прекратились, и отчетливо донесся голос: «Эй, есть тут кто-нибудь?»
Выуявь зажгла лампу и торопливо одевалась. Арника зарылась глубже в тряпье, на котором спала, но ее подняли, закутали в одеяло и потащили к потайной кладовой в глубине дома. Она засыпала на ходу, поэтому даже не пыталась объяснить брату, что в звуках, доносящихся со двора, нет никакой опасности, хоть они и очень похожи на те, другие звуки, в которых опасность была. Выуявь, отдуваясь на бегу, крепко прижимала к груди зеркало — единственный предмет, который мог выдать присутствие женщин в доме.
В кладовой Мзымвик толкнул Арнику в уголок на груду пустых мешков, принял у Выуяви лампу и, не оборачиваясь, выбрался по лестнице наверх. Громыхнула дверца, стало темно. Выуявь тоскливо посмотрела ему вслед. Казалось, уже миновали дни, когда им с Арникой приходилось подолгу отсиживаться здесь, в то время как Мзымвик, хромая сильнее обычного, с застывшим лицом обслуживал лихих гостей. Удивительно, но «Полтора орла» не были сожжены никем — ни наемниками герцога, ни королевской армией, ни разбойничьими шайками Ола Справедливого и лесного барона Щурриора. Мзымвика никто пальцем не тронул. И никому даже в голову не пришло подойти к люку, ведущему в кладовую… Выуявь приписывала это чудо своей особой молитве, унаследованной от бабки, а также своему смирению и покорности Божьей воле. Она не раз говорила об этом Мзымвику, но он только усмехался молча, невесело, будто знал что-то, но говорить не хотел.
На этот раз жалобное бормотание Выуяви, просившей бога пожалеть и оградить, было прервано довольно скоро. Мзымвик вернулся.
— Вроде добрые люди, — сказал он и сунул жене кожаный тяжелый мешочек. — Схорони где-нибудь тут, да выходите обе. У них раненый, помочь надо.
Выуявь ахнула. В мешочке, по всему, были настоящие монеты, не те берестяные денежки, что были в ходу раньше и что иногда в насмешку бросали Мзымвику разбойники.
— Золото, — веско сказал Мзымвик. — Вперед платят, видишь… Симзуть буди.