— Как жизнь, Катюша? — услышала она знакомый голос и задохнулась от радостного волнения.
— Прекрасно! Как ты?
— Никак. — Ему было неуютно, неинтересно, скучно, как всегда, впрочем.
Они снова бродили по городу, не сговариваясь, сворачивая на знакомые улицы. Деревья были покрыты зеленым пушком. В воздухе витал легкий горьковатый запах дыма. Горожане чистили сады и улицы от прошлогодних листьев, устраивая многочисленные костры.
Юрий раздражал и притягивал ее одновременно. Удивителен механизм приязни! Знаешь, что человек неприятный, плохой, неподходящий, а вот тянет к нему, и ничего тут не поделаешь! Химия?
Эти вялотекущие отношения продолжались до самого окончания института, вернее, до отъезда Екатерины в Терновку, куда она уехала по распределению.
Она пробыла там год. Весь год ее преследовала мысль о бессмысленности ее существования. В селе часто не было света. Жгли свечи. Ученики испытывали сложности с родным языком. Как, впрочем, и учителя, которые были заняты огородами, скотиной, базаром. Иначе не выжить. Английский воспринимался как ненужная роскошь.
Конечно, она вспоминала о Юрии. Но образ его становился все более расплывчатым и нереальным. В этой жизни ему места не было. Впрочем, а где же было его место? И было ли вообще? Его эстетство и высокомерие казались ей теперь искусственными и просто глупыми. «Тебя бы сюда пожить, — думала Екатерина, — увидеть, как борется за выживание это самое быдло, которое ты так презираешь. И умудряется сохранить при этом человеческое достоинство и доброту».
Как-то во время урока, заняв детей самостоятельным переводом, Екатерина подошла к окну. Стоял ранний октябрь. Листья на деревьях еще держались, радуя глаз глубокими сочными красками. Одуряюще пахло вялой травой, землей, далеким дымом. Запах этот будил сожаления и грусть: «Еще один год уходит». В это время на площадь перед школой въехал длинный черный автомобиль. Объехав полыхающую поздними георгинами клумбу, он остановился у школьного крыльца. Открылась дверца, и из автомобильного нутра выбрался Юрий Алексеевич Югжеев, собственной персоной. Екатерину обдало жаром. Вот уж кого она не ожидала здесь увидеть! Как он сюда попал? Он — в селе? Добрался по сельской дороге, годящейся только для трактора или танка, в своей шикарной машине! Она застыла у окна, не помышляя выйти или окликнуть Юрия. Дети, почувствовав ее замешательство, повскакивали со своих мест, пытаясь рассмотреть за окном то, что увидела учительница. Юрий услышал их голоса, поднял голову и увидел Екатерину. За радость, озарившую его лицо, «физиономию», как говорил он, она простила ему многое.
— Здравствуй, Катюша, — сказал он, о, чудо, улыбаясь, — как жизнь? Ты можешь выйти?
— Могу, — ответила она, смутившись и покраснев, как сельская барышня.
Ученики, разумеется, выскочили первыми и, галдя, облепили необыкновенную машину. Черно-лакированная, длинная, приземистая, с большими круглыми фарами, напоминающими фонари, она была из другой жизни. Из той, где прекрасные беззаботные женщины, смеясь, пьют шампанское, а мужчины бросают к их ногам состояния. На капоте, в сине-черно-белой лакированной кокарде, сияли крупные буквы «BMW».
— Довоенная модель, — небрежно сказал Юрий, — подлинная, а не ретро, антик, единственная в своем роде.
— Какая прелесть! — восхитилась Екатерина. — Это сколько же ей?
— Около шестидесяти, я думаю, не меньше. Старушка уже. Садись, Катюша, эх, прокатимся!
Он оставался с ней три долгих безмятежных дня. Три дня прогулок по полям, разговоров, поездок на необыкновенном автомобиле. Как-то они жгли костер посреди убранного картофельного поля и пекли подобранную тут же картошку. Сухая картофельная ботва, сгорая, оглушительно трещала и выпускала снопы искр. Они молча смотрели на огонь, поддавшись его первобытной магии. Юрий выкатил прутиком большую картофелину, почистил ее, перекидывая с одной ладони в другую, и они съели ее, словно исполняя некий важный ритуал: разделили между собой хлеб — картошка ведь тот же хлеб — и теперь связаны навеки. Долго сидели, прижавшись друг к другу. Было очень тихо. Костер догорал, уступая место холодной осенней ночи. Воздух был пронзительно свеж и прозрачен. Высыпали первые звезды. Екатерина чувствовала, как покой и единодушие опустились на них. А что чувствовал Юрий? Наверное, то же самое. А может, и нет. Никто никогда этого не узнает. «Чужая душа — потемки», — любила повторять бабушка.
Екатерина была счастлива. Она чувствовала, как что-то определяется в ее жизни. «Жених приехал, — рассказывала ее хозяйка любопытным соседкам, — доктор!» Юрий был мягок с ней и почти нежен. Ностальгически вспоминал их встречи, как он первый раз увидел ее, читал стихи. Свои собственные. Очень красивые, но какие-то бессмысленные. Там была такая строчка: «Время лилось июлем ягод…» Больше ничего она из этих стихов не запомнила. Потом он уехал, так ничего и не сказав, оставив ее в недоумении — а что же теперь?