И вот — снова Новикова! На двенадцать лет старше. Так, сколько же ей сейчас? Любимый женский вопрос. Какая разница?
— Катюша, давай пойдем! — У Галки загорелись глаза. — Говорят, она уезжала за границу. Значит, неправда! А может, уезжала и вернулась? Пошли, пока она снова не уехала!
— А билеты? — вернула ее на землю Екатерина.
— Идем, спросим!
Случай был на их стороне. Билеты ждали их в кассе.
— Повезло! — сказала кассирша. — Их вернули буквально минут пятнадцать назад, прекрасные места!
— Неудивительно! — пробормотала Галка, услышав цену. — Я бы их тоже вернула за такие деньги.
— А что мы будем делать целых четыре часа до начала? — спросила Екатерина.
— Мне Ритку встречать надо! — спохватилась Галка. — Пошли вместе? И пообедаем у меня, а?
— Нет, я, пожалуй, на работу! Там уже решили, что я их бросила!
И они разбежались до вечера.
Театр начинается не с вешалки, как принято считать, а со своего особенного запаха — запаха старых декораций, ткани, лаков, масляных красок, дерева, мебели, мастики для пола. И только после этого наступает черед вешалки, Зрителей было много. Людей в основном среднего возраста, просто одетых. Но то там, то здесь мелькала обнаженная спина и сверкали украшения. Плавное, неторопливое течение толпы, приглушенный говор, при встрече знакомых — легкий деликатный возглас. В руках программки и маленькие изящные бинокли. «Как же я соскучилась по всему этому!» — подумала Екатерина.
Их места были в третьем ряду, прямо посередине. Они уселись на мягкие, обтянутые бордовым сукном кресла и, радостно возбужденные, стали впитывать в себя окружающее — тяжелый, с золотой бахромой, занавес, неяркое сияние хрустальной люстры, золото лепных украшений на балконах — лавровые венки и колосья, — нестройные звуки настраиваемых инструментов, доносившиеся из оркестровой ямы, шелест программок, негромкие голоса, шорох платьев.
Мягко и неторопливо уплыл вверх занавес. Померк свет люстры. На сцене — гримерная Великой Актрисы. Мужеподобная камеристка Великой Актрисы, толстая и неповоротливая, убирает в шкаф одежду. Стремительно входит Великая Актриса. На ней длинное развевающееся платье. Зал приветствует ее аплодисментами. Несколько человек в первом ряду поднимаются. За ними начинают вставать остальные. Великая Актриса прижимает руки к груди и кланяется. Потом, улыбаясь, стоит и ждет, когда наступит тишина. И когда наступает тишина, спектакль продолжается. Великая Актриса делает несколько шагов вперед, останавливается в центре сцены, забрасывает свои прекрасные руки за голову и мелодично восклицает:
— Как я устала! Боже мой, как я устала! Домой! Домой! Я была отвратительна сегодня! Просто отвратительна! Молчи! Я знаю! — жестом она останавливает толстуху, пытающуюся что-то сказать.
— Но, мадам, — говорит камеристка настойчивым басом, не обращая ни малейшего внимания ни на жест, ни на жалобы хозяйки, — вас там девушка дожидается!
— Какая девушка? Ты же знаешь, я никого не хочу видеть после спектакля! — Великая Актриса, сверкнув кольцами, прикрывает узкой ладонью глаза. — Пусть приходит завтра! Завтра!
— Я ей говорила, мадам! Но она не уходит! — Камеристка сопит. — Она плачет!
— Плачет? Девушка плачет? Почему же она плачет?
— Я не знаю, мадам! — с надрывом отвечает толстуха. — Она не говорит, а только плачет!
— Ну так позови ее! Пусть войдет! — Великая Актриса грациозно опускается на банкетку, поправляет складки своего красивого платья и замирает, закрыв глаза. Она устала. Но ей не чужды человечность и доброта, а поэтому пусть войдет плачущая девушка! И плачущая девушка входит! Она красивым пируэтом перелетает через все пространство сцены и опускается у ног Великой Актрисы, простирая к ней руки.
— О, мадам! — восклицает девушка рыдающим голосом. — О, мадам! Я преклоняюсь перед вашим великодушием! Вы — чудо! Вы — совершенство! Спасибо, спасибо, что вы есть!