— Я уже не верю, что этот день когда-нибудь наступит.
Я тоже. Потому что война не может закончиться – лишь трансформироваться в другие – менее разрушительные формы. Да и сражение с системой за социальную справедливость может завершиться только отказом от борьбы. А мы пока не готовы отступать. Так что незачем поддерживать в друзьях-соратниках пессимистические настроения.
— Верить нужно. Даже, когда кажется, что на это не осталось сил.
Часть 22
Последующие недели слились у меня в какой-то безумный кошмар. Семьям погибших нужно было выразить соболезнования. Позаботиться о пострадавших и сиротах.
Оставлять Хаят было страшно. Но и таскать четырехлетку, у которой шило в известном месте по траурным мероприятиям – идея так себе. Она слишком активная, непосредственная и любопытная. А еще впечатлительная, как все дети.
Мы уже испробовали тысячу и одну уловку, чтобы не отвечать на вопросы о том, когда мы вернемся домой и когда к нам приедут Мара, Данна, Эви, Айна, Ир?..
Маленькая стая табби пока успешно отвлекала мою дочь от всего на свете. Рори, решившая, что чужих детей не бывает, стала просто идеальной нянькой. Сообразительная ящерка ответственно следила за тем, чтобы человеческий ребенок находился в тепле, под присмотром и не грустил, в идеале – спал или играл. Было у мамы-табби еще одно неоспоримое преимущество перед людьми, которых я категорически не хотела подпускать к своему ребенку – она не умела говорить, а потому не могла сказать лишнего. А то знаю я индивидуумов, которые желая сделать доброе дело, такого наворотят, что ни один психолог потом не поможет. На личном опыте убедилась в существовании таких индивидуумов.
Мне о смерти бабушки сообщила дальняя родственница тетя Клава – жена брата свата внучатой племянницы троюродной сестры или какая-то другая вариация седьмой воды на киселе. Я уже и не помню точно, кем она мне приходилась. Эта чудесная женщина позвонила в нашу квартиру по стационарному телефону. Узнала, что дома я одна, потому что бабушка в поликлинику уехала, а мама еще вчера ушла. Послушала мой радостный стрекот о том, какие интересные мультики по телевизору показывают. А потом сказала, что бабушка умерла. Поплакала минуты две и попрощалась, сказав, что у нее дела – похороны надо готовить и всех родственников обзвонить.
Девять часов одиночества с мыслью о том, что твоего самого дорогого человека больше нет.
Девять часов жгучей надежды на то, что все это – какая-то чудовищная ошибка.
Я забралась в шкаф, как делала это будучи совсем маленькой. Почему? Захотелось. И вот что интересно, ответила бы тетя Клава перед законом или собственной совестью, если бы мне захотелось шагнуть из окна? Будь я старше все могло сложиться иначе. Мне так хотелось убежать, спрятаться от боли и страха. Где угодно. Повезло, что в тот момент мой мозг не выдал «гениальное»: с прекращением твоей жизни, прекращаются и твои страдания. Или не повезло? Потому, что счастливой мою жизнь назвать сложно. Я не знаю, стоит ли она того ужаса, который мне приходится преодолевать год за годом.
Что интересно, с Ратмиром Эстерази у моей девочки случилась Любовь. Именно так. С большой буквы. Отец Леля пребывал в некотором шоке и замешательстве от того, что при любом удобном случае его колени оккупировались маленькой княжной, требующей его безраздельного внимания к своей персоне. Что можно просто держать на руках наследницу престола, слушая ее радостный лепет об играх с табби. Нет, он, конечно, через некоторое время волевым усилием взял себя в руки и даже начал воспитательный процесс. Бессмысленный и беспощадный. Для него самого в первую очередь. Потому что ничего кроме прописных истин скандировать у него не получалось. Особенно, когда мелкая непосредственность смотрит на него влюбленными глазами и в ответ на его: «Ты, когда вырастишь, будешь служить Талие, как твой папа». А она ему: «А как же мама? Кто ей с братиком помогать будет?» и «Нельзя ли служить как-нибудь так, чтобы маму не бросать?» А дальше полчаса на тему: как она по папе скучает. В итоге сходились на том, что оба они за все хорошее против всего плохого.
За чередой бесконечных светских обязанностей и административной работы я не сразу заметила, что с ребятами что-то не так. Они всегда достаточно близко общались и поддерживали друг друга. Конечно, бывало, что ссорились. Но после небольшого спарринга, в котором более эмоциональная и порывистая Лада пыталась избить своего друга-напарника, а он ловко уворачивался, отпуская едкие комментарии, обычно мирились.
А тут неделю они вообще не разговаривали, а потом подрались. Всерьез. По крайней мере, мне так показалось. Правда, в тренировочном зале. И после моего окрика быстро отскочили друг от друга. Однако, напугали они меня знатно. От Леля я сейчас адеквата не ожидала. Но Ладка должна же понимать, что с ним и почему.
Мне его выбор не очень нравился. Данна была избалованной, капризной и эгоистичной, хотя и не злой. Вместо того, чтобы поддерживать своего мужчину, она трепала ему нервы. Но это был его выбор, и я не лезла с советами, которых у меня никто не спрашивал. А вот Лада ревновала. Старалась, конечно, скрывать это, однако раздражение то и дело проскальзывало.
— Да переспите вы уже и успокойтесь! – в сердцах бросила я.
Ответ подруги потряс:
— Как бы уже. Но стало только хуже.
— Почему?
— Понятия не имею. Мы, как ты могла заметить не разговариваем. – Лада фыркнула. – Видимо, не понравилось. Хотя, от меня инициатива исходила только первые тридцать секунд. А все, что было дальше – произошло по взаимному согласию… я так предполагала. Пока утром он не проснулся вот в таком состоянии.
— Лель? Тебе есть что дополнить к этой чудесной картине? – перевожу взгляд на своего названного брата в надежде понять, какая бездна с ним творится, но натыкаюсь на выражение лица, с которым принято садиться и играть в покер, а не обсуждать столь деликатные темы. Но все же пытаюсь достучаться. – Ей очень неприятно думать, что ты не разговариваешь с ней по выше озвученной причине.
И в ответ тишина. Стоит. Пол гипнотизирует. Бестолочь.
— Да, нет. Нормально. – Ладка изобразила легкомысленную улыбку. – Лучше раскаяться в содеянном, чем потом корить себя за нерешительность. Никогда не была ни умной, ни красивой. Но трусихой меня еще никто не называл. Я не жалею. Если жалеет он – мои ли это проблемы?
— Убила бы.
— Его или меня?
— Обоих. Вы сейчас поговорите о том, что… произошло. Спокойно. Без истерик и членовредительства. Можете считать это приказом. Из зала не выходить, пока не придёте к взаимопониманию. Ослушаетесь – в одной спальне запру. Может во второй раз все всем понравится и мир между вами будет восстановлен?
После такой тирады я чувствовала себя смущенной и раздраженной одновременно. Талийцы относились к сексу достаточно спокойно – как к норме взрослой жизни. Для них эта тема не была табуированной. Хотя и на всеобщее обозрение такое не выставлялось. Частная жизнь со всеми вытекающими. Тут очень уважают личные границы.
Никто и никого не будет осуждать даже за отношения на стороне. Спи с кем хочешь. Казалось бы, институт брака в таком обществе обречен. Зачем связывать себя узами, которые являются формальностью? Но нет. Женятся. Преимущественно по большой любви. А партнерам своим они просто не хотят изменять. Не видят в этом ни логики, ни смысла.
Любовь – это счастье и свобода, а не клетка из запретов и ограничений. Если любишь, другие не нужны. Если не любишь – отпусти. Зачем мучить человека и мучиться самому?
Об особенностях взаимоотношений талийцев мне рассказал Раду. В ответ на мой вопрос, есть ли у него кто-то там – во флоте. Представить, что молодой привлекательный мужчина коротает ночи в одиночестве мне было сложно. Виделись мы редко. Пара дней раз в несколько месяцев. И проводили это время не всегда в постели. Хаят скучала и требовала папиного внимания.
Так вот, сначала муж оскорбился и целых пять минут сверлил укоризненным взглядом в надежде пробудить совесть. Потом вспомнил с кем имеет дело. Просто, я и доверие как две параллельные прямые, если и пересекаемся, то где-то не в этой вселенной. В конце обозвал тревожно-мнительным типом, усаживая меня к себе на колени и поведал о том, на чем должны строиться нормальные отношения. Как в эту концепцию встраивался договорной брак? Как-то встраивается. И даже совсем не мешает, судя по всему.