— Так мы, значит, теперь повод? — усмехнулся Кайса. — Не скрою, приятно… — он посмотрел девушке прямо в глаза. — А вот про "сама такой пришла" мне не ври, ладно?
Последняя фраза была произнесена совершенно иным тоном — жестким, ядовитым. Риннолк развела руками — мол, что хочешь, то и думай.
— Наша игра в силе?
— Почему нет? — договаривала Риннолк, уже вскочив со стула и перехватив его за спинку.
Кинжал выпал из ладони, Кайса, охнув, схватился за ушибленную руку, Литкай застыл в дверях.
— Проходи, все нормально, — Риннолк поставила стул на место и улыбнулась, поднимая с пола кинжал. — Был бы метательный, может, и получилось бы. И, наверное, не стоило меня предупреждать этим вопросом об игре…
— Учту, — вздохнул Кайса. — Но не издевайся, милая, я дерусь уже лучше, разве нет?
— С таким-то потрясающим учителем — плевое дело, — фыркнула Ри, пропустив издевательское "милая" мимо ушей, и вдруг с ужасом уставилась на барда. — О нет! Кажется, я подцепила от тебя эту тягу к самолюбованию!
— Она тебе на пользу, — признался Элле-Мир. — Реже выглядишь пришибленной.
— Сомнительный комплимент… — Риннолк многозначительно поиграла его же кинжалом, не спеша возвращать оружие. — Литкай, ну что ты стоишь?
— А кстати, — заметил Кайса, — мы уже в Думельзе, не пора ли вспомнить про дуэль?
— Подучу тебя еще немного, — смерив его изучающим взглядом, решила Риннолк. — А то с таким драться даже стыдно… Литкай, да садись, не смотри на нас так!
— Вот ведь… — паренек поставил новый кувшин и сел, задумчиво подперев щеку кулаком. К чему относились эти слова, никто так и не понял. У Литкая закрывались глаза, а голова неумолимо клонилась к столу. Чуть позже он извинился и прилег на кровать, чтобы "проспаться чуток, а то вернусь пьяным — учитель заругает", и Кайса с Риннолк продолжили ужин и болтовню без него.
Без веселого мальчишки разговор пошел труднее, а спустя ойт и вовсе сошел на нет. Наемница догрызла второе яблоко и ушла в свою комнату, Кайса поначалу хотел разбудить Литкая, но потом махнул рукой и улегся рядом.
Паренек проснулся ночью и, судя по звуку упавшего на пол тела, сильно удивился, увидев рядом с своим лицом босые ноги. Кайса сонно попрощался с уже захлопнувшейся дверью, кое-как стащил рубаху и штаны, залез под одеяло и, блаженно растянувшись на чистой простыни, заснул во второй раз.
Будила Риннолк, уже собранная и бодрая.
— У тебя дверь открыта настежь, — сказала она громко. — Глянь, не стащили ли чего-нибудь.
— И тебе доброе утро, — Элле-Мир приподнялся на локтях, обводя мутным взором комнату. — Вроде все на месте.
Риннолк смотрела на стол с ясно читающимся вопросом в глазах "А что бы из остатков ужина стащить на завтрак?". Выбрала снова яблоко — ранние, кисловатые, но крупные и красивые, они продавались в городе чуть ли не на каждом углу уже в середине весны. В Даремле редко кому удавалось вырастить капризную думельзскую яблоню, а потому и свежие яблоки там появлялись в лучшем случае в середине лета.
— Кинь и мне тоже, — попросил Кайса. — И вообще, тебя не смущает, что я не одет, а дверь по-прежнему открыта?
— Видом одеяла меня трудно смутить, — пожала плечами девушка, бросила яблоко, снова взглянула на стол и разочарованно поморщилась. — Жду внизу, собирайся.
Дверь все же прикрыла, но сразу же за ней в комнату шмыгнула хихикающая девчонка-служанка с кувшином воды и полотенцем. Кайса, быстро уничтожая яблоко, оделся, умылся, подобрал с пола сумку и так и не понадобившуюся лютню и, на ходу расчесывая пальцами волосы, спустился по лестнице.
— А почему ты не спрашиваешь, где Литкай? — поинтересовался он, присаживаясь за стол рядом с наемницей.
— А он заглянул ко мне ночью, — несколько двусмысленно произнесла Риннолк.
— Да ну?
— О да-а, — Риннолк восторженно закатила глаза, но состроить из себя мечтательную дамочку у нее явно не получилось. — Ко мне и еще к двум постояльцам в нашем крыле… Я довела его до лестницы.
Риннолк все больше оживала, удивляя барда резкими перепадами настроения. Скоро Кайса понял, что наемнице противопоказан покой, слишком быстро отдых сменялся холодностью статуи и этими ее воспоминаниями о сестре и, вероятно, о том самом "близком", чья прядь хранилась у нее в медальоне. Сколько там бед хранилось в ее памяти… разведчику временами, может, и хотелось сказать что-то ободряющее, но, не зная слишком многого, он рисковал лишний раз повернуть в старой ране нож и вновь напороться на железного голема вместо человека.