– Проклятье, – прошептала Таисса.
– Не забывай, что до появления «Амиго» вся человеческая элита, от Берна Тьелля до Марка Кинни, была крайне уязвима к контролю сознания. Каждый из них мог стать марионеткой в любой момент, и это происходило куда чаще, чем всем нам хотелось бы. Сейчас ситуация немногим лучше: «Амиго» существует, но пока его очень, очень мало. Они боятся. А страх в первую очередь рождает ненависть. Очень хрупкое равновесие сил, Таис. И никому из нас не будет легко качнуть маятник в правильную сторону.
– Но вы постараетесь? – тихо спросила Таисса.
– Думаю, у Вернона это получится лучше, чем у меня. Но готовимся мы оба.
Таисса отвела взгляд.
– Вернон… Он, кажется, меня бросил.
– Ну это просто невозможно, – мягко сказал отец. – Думаешь, если ты окажешься в беде, он возьмёт полотенце и отправится на пляж?
– Я… не в этом смысле.
– Существует лишь один смысл, Таис. Что до того, рядом кто-то или нет… – Его взгляд вдруг стал отрешённым и далёким. – Можем ли мы повлиять на их выбор? Мы можем только любить их и ждать.
– Но мне больно, – прошептала Таисса совсем по-детски. – Как было больно тебе и маме. Павел может никогда не очнуться, Алиса страдает так, что сильнее невозможно, Вернон умирает, Дир потерял сына, и все мы… Папа, почему в мире столько боли?
Эйвен Пирс наклонился к экрану.
– Таис…
Две пары тёмных глаз держались друг за друга и пытались дать друг другу надежду.
– Семья, – прошептала Таисса. – Мы семья. От рождения до смерти. Сколько бы боли ни пришлось на отрезок между двумя этими точками. Вот только её так много…
– Я знаю.
– …и это так тяжело, – шёпотом заключила Таисса. – Я хочу позвонить маме, но боюсь, что начну рыдать и не смогу остановиться.
– Я знаю, – неожиданно кивнул Эйвен Пирс. – У меня порой бывают такие же ощущения.
Таисса подняла бровь:
– У тебя? Ты же каменная скала! Это просто невозможно.
– Мелисса уникальна в этом смысле. С ней куда легче быть уязвимым. – Эйвен Пирс чуть улыбнулся. – Разве нет?
В его усталом взгляде промелькнула нежность, которую Таисса не видела больше года. Нежность, с которой он смотрел на единственную в мире женщину – свою жену.
– Я до сих пор вспоминаю о ней каждым утром, когда открываю глаза, – негромко произнёс он. – Кажется, что я могу протянуть руку, и она рядом. А потом…
– Потом мир обретает чёткость и ты понимаешь, что её нет, – прошептала Таисса.
Отец Таиссы помолчал.
– Когда любишь, когда… тебе очень ярко напоминают об этом обстоятельства… Иногда начинаешь задумываться, стоит ли множить эту боль? Ты же знаешь это не хуже меня, Таис: когда любишь и тебе причиняют боль, сначала ты погружаешься в неё, но потом чужая боль становится куда важнее своей. И вместо того чтобы думать: «За что она так со мной?», – начинаешь думать: «А чего же ей это стоило и каково ей сейчас? И как я могу ей помочь?»
Наступило молчание. И в этом молчании Таисса остро ощутила, что Эйвен Пирс говорит не только о Мелиссе.
Он знал правду об Омеге. И тоска, о которой говорила мать Таиссы, была о матери. Неизбывная тоска о женщине, которая четырнадцать лет любила своего маленького сына больше жизни, а потом много лет провела во льду в трёхстах тысячах километров от него. А вернувшись, не сказала ему ни слова.
Таисса почувствовала, как в глазах вскипают слёзы. Всю жизнь она принимала любовь отца как данность, как солнечный свет, как величайшее сокровище, которое будет принадлежать ей всегда, как её любовь принадлежит ему. Если бы отец бросил её без объяснений, если бы он отвернулся от неё, Таисса бы сошла с ума от непонимания.
За что? Почему?
Таисса глубоко вздохнула. Она не могла ответить на этот вопрос. Могла только понять, принять и разделить его боль. Войти в его кабинет, опуститься на корточки рядом с ним, взять за руки и досчитать до ста. Дать ему выпустить все заглушенные рыдания и всю боль, если ему это нужно.
– Хочешь, я прилечу прямо сейчас? – просто спросила Таисса.
– Конечно, – так же просто сказал Эйвен Пирс. – Всегда. Но прямо сейчас мне легче ждать и надеяться, что мы встретимся… все вместе. Ты ведь меня понимаешь?