– Но у тебя будет сын от Лары.
– Думаешь, я буду терзаться угрызениями совести? Я не Светлый, принцесса. Я не желаю думать о долге, если этот долг будет удерживать меня от счастья.
Таисса молчала. Ей всё ещё порой снились кошмары о Дире, ставшем безвольной марионеткой Светлых на Луне и чуть не искалечившим её.
– Луна, – прошептала она.
– Не повторится, – твёрдо сказал Дир. – Никогда. Луна… есть страшные вещи, принцесса, но смерть страшнее. Вечная разлука страшнее. Мы спаслись от того и от другого, всё остальное неважно.
Он коснулся её подбородка:
– Неужели ты не хотела меня обнять? Там, в камере, зная, что ты больше никогда меня не увидишь?
– Хотела, – прошептала Таисса. – И до сих пор хочу. Но я не могу забыть обо всём остальном. А ты смог бы?
Дир слабо улыбнулся:
– Знала бы ты, как мне легко заставить тебя забыть. Я Тёмный до кончиков ногтей, принцесса, и поддаться искушению мне легче лёгкого. Я сказал, что я не посмею тебя тронуть? Сейчас, когда ты так близко, я готов презреть любые запреты.
– Дир…
Он положил палец ей на губы.
– Ты жива. Ты снова жива. И теперь, когда этот мальчишка не стоит у меня на пути, я тебя получу.
Он взъерошил её волосы, висящие сосульками. И поцеловал её.
Её нога скользнула по полу, и Таисса оступилась, повиснув в его руках. Невольно обхватила Дира за шею, прижимаясь к нему крепче – и вдруг ощутила, что и впрямь жива. Свободна. Великий Тёмный предсказал ей смерть, но он ошибался: нанораствор всего лишь убил её прежнюю ауру, бросая её в сумеречную зону, делая невидимой для предсказаний предка. Таисса была жива, и её кровь кипела, бурлила, наполняя её желанием выплеснуть эту радость, возбуждение, страсть, передать дикое безумное счастье, что владело всем её существом.
Губы Дира и Таиссы снова встретились, и теперь Таисса целовала Дира совершенно по-другому. Она была жива. Они оба были живы. В кромешной тьме и холоде, в глухой тайге, на затерянной базе, которая должна была стать её могилой, – они были живы. Вместе.
Облегчение накрыло её жаркой волной. Таисса сама не заметила, как обхватила затылок Дира ладонью, прижимая к себе, и он выдохнул в неё, целуя её глубоко и горячо. Нетерпеливо, словно ему было плевать на усталость, грязь и холод и он хотел её раздеть прямо сейчас, здесь, забыв обо всём. И она не была уверена, что готова возражать. Сутки назад она была обречена, и сейчас Таисса очень хотела почувствовать себя живой по-настоящему.
Дир расстегнул на себе тёплую куртку, укутывая Таиссу в неё вместе с собой и не переставая целовать. Они рухнули на диван, обнявшись, отделённые друг от друга только тонким слоем одежды, и в их поцелуе были все воспоминания, всё облегчение, вся тоска и всё тепло, что они только умели вложить. Их первые встречи, когда они сидели на ветке яблони; когда, обнявшись, смотрели на лебедей, белого и чёрного. Первый поцелуй и первое признание, которое было искренним, несмотря на всё, что случилось после.
И любовь, которая владела ими. Под метеоритным дождём и здесь. Сейчас.
Руки Таиссы скользнули ему под рубашку, и она почувствовала, как Дир делает то же самое. Они столько времени провели в его апартаментах бок о бок, но не решились даже на это. Таисса невольно улыбнулась. А теперь они были в обесточенном вражеском логове, вдали от цивилизации, помощи и спасения, и всё было совсем другим. Куда проще.
Кажется, в эту минуту Таиссу не остановило бы ничто. Потому что Дир был прав: перед лицом смерти имело значение только тепло, которое они подарили друг другу. И ещё неимоверное облегчение и благодарность: и за необыкновенное спасение, и за чудовищный риск, которому её спутник себя подверг.
Необъяснимый риск. А теперь он собирался везти её в Совет?
Но Таисса доверяла ему, даже Тёмному. После того как Дир ринулся к ней на помощь, быстро и не раздумывая, Таисса не могла не вложить свою судьбу в его руки и не отдаться ему полностью.
Воспоминания о Луне и о Ларе ещё вернутся к ним, но не сейчас. Не здесь. Не после мучительных часов, когда Таисса навсегда была для него потеряна. И не тогда, когда они были так близко.
– Я люблю тебя, – шепнула Таисса. – Не знаю, откуда берётся это чувство и куда девается. Но оно никуда не уходит.