Но, конечно, в конце концов мы вернулись на Козий ручей. Его притяжение было слишком сильным и увлекающим, чтобы Хилари могла оставаться вдали от него, ведь, в сущности, она была рождена там заново. И девочка влюбилась в Тома Дэбни со всей застенчивой, неукротимой, возможной только по отношению к нему одному страстью одинокого ребенка. И после того, как возобновленный прилив восторга перед лошадьми и верховой ездой достиг вершины и направился по спокойному руслу, Хилари начала выпрашивать новую поездку на Козий ручей, она изводила меня до тех пор, пока я не разыскала для нее запись песни Генри Манчини „Лунная река". Девочка проигрывала ее часами изо дня в день, пока я не попросила прекратить.
— Ты добьешься того, что меня будет тошнить от этой песни, а между тем она чудесна, — сказала я. — Разве ты еще не устала от нее? Ну хоть немного?
— Нет, — ответила Хил. — Это моя песня. Моя и Тома. Я никогда не устану от нее.
Я не могла бы определить, что за горячий, мелкий, будто булавочный, укол пронзил меня при этих словах ребенка. Но самодовольство, скрытое в них, вызвало у меня досаду.
Во мне вспыхнуло раздражение: Том Дэбни так легко и небрежно завоевал сердце моей дочери!
— Господи, Хилари, он не кинозвезда. Он простой человек, — заметила я едко.
— Нет, не простой. Знаешь, кто он, мама? Он волшебник, тот, „создающий мечтания", помнишь, в „Лунной реке"? Волшебник, я уверена.
Мне оставалось только улыбнуться. Потому что в некотором роде он действительно был магом.
Но я не сдавалась на уговоры дочери, пока Том не проехал мимо нас, стоящих около кинотеатра, на грузовичке и не прокричал: „Эй, Хилари, там, на ручье, есть маленький коричневый козленок, который ждет тебя". И недолгая нормальная жизнь окончилась. Я поняла это.
Я разыскала Тома на перемене на следующий день и сказала почти формальное: „Когда нам следует приехать к вам?" Он ответил: „А если после уроков сегодня?" Я проговорила: „Благодарю вас. Мы увидимся вечером" и знала, захлопывая дверцу „тойоты", что направляюсь к чему-то такому огромному, как сама жизнь, как рождение… или смерть.
Тома нигде не было видно, когда я припарковала машину на площадке перед домом, но старый грузовичок стоял на месте, а из большой центральной трубы вился дым. День опять выдался теплым и мягким — день индейского лета, как называют золотую осень в Америке. Золотые, красные и серебряные краски деревьев вдоль ручья были приглушенными, как цвет старого металла. Небо над островерхой крышей дома имело мягкий, размыто-голубой оттенок, какой бывает только осенью в краях диких злаков.
Я стояла у машины, не решаясь войти в дом или позвать хозяина, а Хилари нетерпеливо тянула меня за руку.
— Может быть, он где-нибудь в лесу, Хил, — предположила я. — Почему бы нам не подождать немного в машине?
Но как раз в этот момент нас позвали из дома.
— Входите, мне нужна ваша помощь, чтобы подержать эту леди.
Мы нашли хозяина внутри, у камина, стоящим на коленях перед небольшим барахтающимся свертком, который был укутан огромным ярко-красным махровым полотенцем. Из свертка доносилось блеяние, и оно казалось таким младенческим и обиженным, что я невольно улыбнулась.
Это могло быть создано волшебством Диснея. Комната была изрядно затененной и душной от жаркого огня в камине. Том Дэбни устроился на полу, раздетый до пояса, гладкая коричневая грудь и плечи его покрывал пот или какая-то другая влага, джинсы промокли. Такими же мокрыми оказались и домашние туфли, волосы прилипли к его узкому черепу. Со спинки дивана болтал и ругался Эрл, подпрыгивая на задних лапах, — старый толстый комик, работающий на публику.
— Слава Богу. Кавалерия подоспела вовремя, — усмехнулся Том. Его зубы на темном, узком лице выглядели еще белее, как волчьи клыки, а глаза поблескивали голубым светом. Я вновь подумала, каким, в сущности, диким было его лицо, несмотря на веселость и искреннюю радость от нашего приезда. Ему была присуща беззастенчивая непринужденность манер дикого животного, находящегося в своей среде обитания.
— А что там в полотенце? — робко поинтересовалась Хилари, глядя на Тома искоса, из-под длинных пушистых ресниц.
Ее кокетство было естественным и непосредственным, как и его буйный дух, и я на мгновение увидела в дочери ту женщину, которой она станет, женщину, взглянувшую на мужчину, которым она может увлечься в будущем. Почему-то этот взгляд потряс меня, как разряд электрического тока. Я отвела глаза от девочки и посмотрела на Тома.
— Там кто-то, кто думал, что ты уже никогда не приедешь, — ответил Хилари Том и раскрыл полотенце. Внутри сидел очень маленький козленок, желтые глаза были дикими, уши в страхе заложены назад, а шелковистое серо-коричневое тело мелко дрожало. Очень милая, очаровательная мордочка с белыми полосками и белая шерсть на внутренней стороне тонких, расползающихся ножен. Пока мы смотрели на него, он еще раз отчаянно проблеял, и Хилари просто задохнулась от восторга.
— Это мой? — спросила она с легким вздохом недоверия и радости.
— Все его девятнадцать фунтов.[65] Хотя это она. Да, она — милашка. Сейчас немного перепугана, потому что ей устроили баню и в первый раз подправили копытца, а ей это нисколько не нравится. Но обычно у нее характер, как у охотничьей собаки на птиц, и нет ничего милее ее. Она, наверно, так и думает, что она — собака: ходит за вами следом и машет хвостиком, а еще пытается спать вместе с вами. Поэтому не говори ей, что она коза. Это разобьет ее сердце.
— А что же я ей скажу? Кто она на самом деле? — засмеялась Хилари. Это был почти ее старый смех.
— О, я говорил ей, что она принцесса, — ответил Том. — В некотором роде она действительно принцесса. Ее папа был настоящим королем среди коз. Я звал ее Артемис, в честь другой принцессы, которая жила в лесу. Но ты можешь называть ее как хочешь.
Хилари вытянула палец, и маленькая козочка перестала биться и посмотрела на девочку своими желтыми глазами. Мне показалось, что в них мелькнуло живое и настоящее понимание. Козочка вытянула белую мордочку и стала покусывать кончик пальца Хилари резиновыми черными губами. Девочка по-настоящему рассмеялась, ей вторил Том Дэбни. Смех мужчины звучал так же молодо, как и смех ребенка.
— Я буду звать ее Мисси, — сказала Хил. — Это короче, чем Артемис, может быть, когда она подрастет, я буду называть ее полным именем. Каков ее возраст?
— Около месяца. Это необычно для коз — родиться осенью. Но ее мама и папа никогда не придерживались правил. Поэтому она родилась на шесть месяцев позже, чем следовало родиться козленку. Именно это одна из причин, почему я привел ее в дом — когда она родилась, было прохладно, а кроме того, шестимесячные козлята довольно грубо толкали малышку. Поэтому ей придется жить со мной здесь — если вы внесете в дом малыша-козленка в таком возрасте, вам придется выращивать его собственноручно до тех пор, пока он не станет подростком. Я вожу Мисси к ее маме на обеды, ужины и завтраки, но в основном милашка живет здесь со мной и стариком Эрлом, а спит на моей кровати под тем же меховым покрывалом, что и я.
— А где ее папа? — спросила Хилари.
— Он мертв, — сказал Том Дэбни так естественно, как если бы его словами были: „Он в сарае".
Хилари взглянула на мужчину своими голубыми, как лед, глазами:
— Что его убило? — произнесла она слабым голосом. Том Дэбни посмотрел на нее в раздумье:
— Просто пришло его время умереть.
— Он был так стар?
— Нет. Но он был готов к смерти, — ответил Том, и я поняла, что он каким-то образом и по какой-то причине убил козла сам. Не могу сказать, как я догадалась об этом. Я поднялась с оттоманки и положила руку на плечо Хилари. Вокруг глаз дочери я заметила давнишнее белое кольцо.
— Я слышу уток внизу у ручья, — поспешила я сменить тему. — Давайте пойдем и посмотрим, что они там делают.
— Нет, подождите. — Том снова закутал полотенцем маленькую козочку и положил ее на колени Хилари. Животное устроилось, уткнувшись в плечо девочки шелковистой головкой.