Рядом со мной, держась за руку, решительно тащилась Хилари, глядя вокруг с сосредоточенным вниманием и интересом любопытного ребенка. Я гадала: боится ли она хоть немного? Но напряжения от страха в ее пальцах не чувствовалось. А вот по моей шее и рукам бегали мурашки от вида дикой чащи, от шуршания и плюхания каких-то животных, но я не ощущала настоящей тревоги. Мне казалось это странным. Никогда мне не было покойно в лесу. Впереди нас, не прерывая своего ровного мягкого шага, двигался Том Дэбни. Он тихо рассказывал:
— Болото Биг Сильвер не шире пяти миль в любой точке, но оно тянется на половину длины штата. Это часть наносной долины Миссисипи. Когда-то его площадь была двадцать четыре миллиона акров. Теперь — меньше пяти миллионов. Оно было засорено вырубками или высушено дренажом под поля соевых бобов, как вокруг Пэмбертона. Но то, что осталось, — один из самых старых лесов на земле. Некоторые животные и растения, такие, как тупело,[66] саламандры, аллигаторы, являются живыми ископаемыми. Они почти не изменились за миллион лет. А еще здесь, в глубине лесов, обитают несколько редчайших пород животных. Я видел кугуаров и красного волка, и я думаю, что однажды встретил редчайшую породу дятла. Хотя житейский опыт и подсказывает, что я не мог его видеть, но все же я больше чем уверен, что это был именно он. Вы не найдете в мире более диких лесов, чем леса вокруг реки Биг Сильвер. Хотя все быстро меняется.
Идя рядом со мной, Хилари спросила:
— А здесь есть какие-нибудь — ну, вы знаете — большие животные?
— Как что? Как тигры? — донесся до нас изумленный голос Тома.
— Я знаю, что здесь нет тигров. Я имела в виду медведей, — чопорно заявила Хил.
— Медведи не водятся на заливаемых площадях, — ответил Том. — Самый крупный зверь — рыжая рысь, да и то этих ребят не часто встретишь. Я видел всего четыре или пять за всю свою жизнь. И это случилось давно. Тогда еще был жив мой отец. Ты здесь наверняка увидишь оленей, серых лис, может быть, речную выдру, белок, болотных кроликов да еще около четырех миллионов родственников старика Эрла. И, конечно, гейторов, ну, аллигаторов. Да еще немного карликовых диких свиней. Но с этими голубчиками лучше не встречаться на узкой дорожке. Не бойся, ночью ты их не увидишь. Еще здесь обитает множество видов птиц, уток и гусей. Профессор Лонгстрит сказал мне, что более четырех миллионов лесных уток и двух миллионов крякв зимуют в наносных сырых землях. Мне кажется, лесные утки — самые красивые из крупных птиц, какие только живут в наших краях. Как-нибудь следующей осенью, когда они прилетят, я возьму тебя с собой, Хил, на озеро Пинчгат, чтобы полюбоваться на них. А еще есть дикие индейки — в День Благодарения ты ела как раз одну из них. Корольки с рубиновыми гребешками, золотые и пурпурные вьюрки, около миллиона певчих птиц…
— А здесь когда-нибудь были дикие лошади? — спросила девочка. — Вы знаете, такие, как на острове Камберленд?
— Никаких лошадей здесь не было. Предание гласит, что Ипполит, который был в некотором роде королем в священной роще в Древней Греции, был разорван лошадьми в своей колеснице. С тех пор лошади являются „персона нон грата" в глубине лесов. Поэтому здесь их нет. Ты не увидишь лошадей, пробирающихся среди деревьев, как белохвосты. И я не думаю, что это большая потеря для лесов.
— Вы не любите лошадей, правда? — спросила Хилари.
— Нет, — услышали мы голос Тома, — не особенно. Скорее даже нет.
Некоторое время мы шли молча. По мере приближения к реке маленькие высохшие заводи и круглые пруды, которые мы то и дело обходили, уступали место равнине, и лесной ковер под ногами стал более толстым и мягким.
Огромные, образующие арки деревья постепенно уступили место причудливым монолитным формам громадных водяных тупело и лысых кипарисов с огромными опорами и фантастически изогнутыми корнями. Тьма была здесь почти осязаема, густая и непроницаемая. Только случайные полосы серебряного сияния прорывались вниз, в неподвижную, густую черную воду, в которой стояли деревья.
Мы продвигались вдоль небольшого хребта, возвышавшегося едва ли на фут над водой. Я чувствовала холодное отвращение к этой темной влаге внизу. Она казалась тайной, первозданной и почему-то лукавой, как будто бы была живой, владеющей каким-то древним и невыразимым знанием, какой-то огромной и ужасной тайной, которую она прятала от людей. Мне казалось, что я умерла бы от ужаса и отвращения, если бы свалилась в нее. Вода разливалась среди деревьев как черное зеркальное озеро, простираясь так далеко, как только было видно.
— Еще далеко? — голос и шаги Хилари слабели.
— Мы уже на месте, — ответил Том. — Только здесь река очень мелкая и разливается так, что нельзя наверняка сказать, где же ее русло. Эта часть лесов бывает залита почти круглый год. И поздняя осень — единственное время, когда вы можете зайти так далеко. И то это бывает очень редко: место, куда я вас веду, находится под водой все время, за исключением очень засушливого лета и осени, как в этом году. Не знаю, удастся ли вам увидеть это еще когда-нибудь.
Голос Тома был близок к шепоту, но он звенел в густой тишине, как крик ночной птицы. В тот момент я поняла, что древняя тишина, давившая на меня таким тяжелым, ужасным грузом, как и в то утро на Королевском дубе, когда я сидела на дереве и плакала от страха и отчаяния, эта тишина не была таковой в полном смысле слова. Это был гобелен, сотканный из неслышных звуков, покрывало из диких лесных голосов. Ни один из них не был мне знаком.
Все тот же старый леденящий страх начал расти в груди, и я почувствовала, как холодный пот выступает на лбу. Мне хотелось, как и тогда, повернуться и бежать без оглядки туда, где безопаснее, на свет, на воздух.
Вместо этого я сжала руку Хилари и бодро сказала:
— Нам пора заканчивать, Том. Уже, наверно, больше десяти.
Я увидела белки его глаз, которые блеснули, когда он повернул к нам голову.
— Мы уже почти пришли, — ответил он, и мне показалось, что в его голосе послышался смех. — Прямо за этим тростником.
Том указал вперед на стену речного тростника, преграждавшую нам путь. Она возвышалась на половину высоты деревьев и выглядела такой массивной и солидной, как каменная ограда.
Том шагнул к тростнику и так же, как до этого на опушке леса, исчез в нем. Мы с Хил остановились и уставились в чащу стеблей, даже, пожалуй, стволов, которые, наверно, были не меньше двух-трех дюймов в диаметре. Никогда раньше я не видела подобного тростника.
— О'кей, Симсим, откройся, — проговорила я. Мой голос звучал высоко и глупо. Без Тома лес разросся и превратился в гигантский лабиринт, пустой и ужасный.
Тростник зашевелился, Том раздвинул стебли в стороны, чтобы открыть нам проход. Мы преодолели преграду и замерли. Я затаила дыхание, а Хилари тихо вскрикнула.
Перед нами лежала чаша большого, мелкого и пустого озера. В черноте и чистом серебре лунного света я не могла точно определить его глубину и размеры, но мне казалось, что оно должно быть не менее пятнадцати футов глубиной, а в длину хватило бы на два футбольных поля. Дно озера покрывала черная вода, отражавшая белую луну, но я знала, что глубина воды не больше нескольких дюймов. Но самое большое впечатление производили деревья.
Они выстроились рядами вдоль дна озера, как будто посаженные рукой некоего титана много вечностей тому назад. Черные, с бородами из мха кипарисы, тупело, такие же высокие, как гигантские деревья, под которыми мы проходили в начале пути, более ста футов высотой… Их громадные черные корни, восходящие уступами, подобно парящим контрфорсам средневековых соборов, вздымались на десять-двенадцать футов над мелкой черной водой. По сравнению с ними человек выглядел бы карликом. В холодном белом сиянии они походили на доисторические монументы невообразимому богу. Во всей этой лунной белизне и бездушной эбеновой черноте не было, не могло быть ничего, что затронуло бы сердце человека. Место это казалось враждебным жизни.