– Это стоит денег, много денег, – смущенно пояснил кокот, ласково заглядывая в покрасневшие подслеповатые стариковские глаза, – вы теперь будете сыты… хотя бы…
Леди атташе, наблюдавшая эту сцену, презрительно сузила изящно вырезанные щёлки туго натянутых золотистых век, практически лишённых ресниц – она тайно позавидовала чистоте и силе этой мимолётной ласки, предназначенной нищему старику и мысленно осудила столь безрассудную расточительность чувств. Неожиданную щедрость кокота она объяснила себе тем, что ни дня в жизни тому не пришлось тяжело работать. Беззвучно фыркнув, гордая северянка отвернула своё широкоскулое лицо.
– Красивый мужчина имеет право на маленькие причуды, ему это даже к лицу, – с дипломатическим изяществом, полушёпотом, на родном языке леди атташе заметила ей переводчица при посольстве.
Эдит Хэйзерлей, шедшая позади, наблюдала сцену от начала до конца. Малколм не переставал восхищать её – его характер, лёгкий, как облака, как морская пена, неиссякаемая нежность, проливающаяся на всё вокруг равно: на бродячих кошек и глав государств, на великие монументы и на хрупкие цветы и травы – прославленный кокот как будто брал любовь горстями из рук самого Пречистого, концентрировал её в своём сердце и раздавал миру – потому не любить его было невозможно – это свойство Малколма очаровывало, наполняло гордостью, счастьем, но и немного печалило Эдит – она чувствовала, что как бы ни была сильна его любовь к ней, он сам – солнце, неспособное светить в одну сторону, ясное сияние, которое невозможно ни присвоить, ни удержать…
5
Они дышали часто, жадно, но всё не могли надышаться. Почти одинаковые стройные тела, лилейно, ирисово белые, накрытые наспех сброшенной одеждой, освобожденные от страсти, казались легкими, как шарики, надутые гелием. Вот-вот взлетят. Стоить только вздохнуть поглубже…
Они лежали рядом, чуть соприкасаясь встрёпанными головами, плечами, бедрами на посыпанном опилками деревянном полу недостроенной мансарды роскошного особняка, арендованного леди атташе: все дни и часы любви, отведенные им провидением, они прятались, как подростки, но это не было никому из них в тягость – решение не связывать друг друга они приняли однажды вполне осознанно, и старались не поднимать болезненной темы о стабильности отношений.
Малколм ласково запускал руку ей под рубашку, застёгнутую сейчас только на две центральные пуговицы, и бережно гладил шрамы, всякий раз с удивлением обнаруживая их нежную выпуклую шероховатость. Эдит вздрагивала и прикрывала глаза.
– Тебе больно?
– О, нет, нет… Просто шрамы – всегда самые чувствительные места на теле, и когда ты гладишь их, при каждом прикосновении, я опять будто вспоминаю, как мне вынимали внутренности, – она усмехнулась своим глубоким гортанным смешком, – только теперь мне кажется, что это ангелы вынимают и целуют их…
Они щекотали друг друга, тихо смеялись, катаясь по полу, стряхивали и сдували потом друг с друга мелкие ароматные опилки – Малколм никогда в своей жизни не бывал счастливее, чем в такие минуты, наедине с нею – и потом он часто спрашивал себя – в чём секрет? в чём разница между Эдит Хэйзерлей и всеми остальными? Почему с нею – ведь на самом деле разницы никакой нет, тот же самый набор простых действий – примитивная физическая близость приобретает совершенно иной, необъятный, космический смысл?
– Мне пора, – тихо произнесла она и поднялась. Провела рукой по жёсткому ёжику коротких волос, чтобы стряхнуть опилки.
– Я не хочу тебя отпускать, – прошептал он, поднимаясь тоже и обвивая руками её шею, жалобно, хрупко, – я люблю тебя.
– Ты ходишь под руку с теми, кого я охраняю, – произнесла Эдит со своей грубоватой грустной улыбкой, от которой у Малколма мурашки шли по позвоночнику, – и так будет всегда…
Она замерла, прислушиваясь. В нижних этажах приглушенно поскрипывали высокие новые двери.
– Я не могу без тебя… Если бы ты смогла принять меня таким… с моей… профессией… и поверить, что несмотря на все мои связи я люблю и всегда любил только тебя. Достаточно одного твоего слова, Эдит, я побросаю всех своих дипломатичек и министрисс, буду сидеть дома, ждать тебя с работы, готовить ужин: тебе ни с кем не придётся тогда делить мои ночи – каждая будет принадлежать тебе от заката до рассвета…