Марфа росла в проблемной семье, и передача ее на воспитание в Храм не явилась почтительной уплатой дани древним Богам – то была акция, имевшая целью отдалить ребенка от спивающейся матери и гулящего отца, изобретенная и реализованная её бабушкой.
– В Храме тебе рассказывали о Богах? Ты теперь, наверное, многое знаешь о Них…
Кузьма и Марфа вдвоем сидели на берегу пруда и наблюдали за грациозной парой электронных чёрных лебедей, которых Селия для украшения своего парка заказала за границей. Птицы-роботы реагировали на голос, ныряли, если им кидали что-нибудь, махали крыльями и очень мило плавали рядом, склонив друг к другу головы… Правда, они не отличали зерна от мелких камушков, ловили клювами все подряд, отчего Кузьма часто потешался над ними. Луку же без труда удалось убедить, что лебеди – настоящие…
– В Храме рассказывали, что жить надо так, будто бы ты – лист на дереве. Лист вылупляется из почки, растет, крепнет, живет и под ласковым солнцем, и под ветром, и под дождем, а потом опадает. На его месте вырастает новый лист. Каждый лист имеет уникальный узор прожилок, но все листья схожи между собой… Лист неповторим, но заменяем. Лист, оторванный от дерева, погибает. Сильная буря беспощадно сдувает листья, но всегда остаётся один, последний, что крепче всех держался за свою ветвь. В Храме рассказывают, как, умея ценить жизнь, не бояться смерти.
– И ты совсем не боишься её, Марфа?
– Нет.
– Почему?
– К чему бояться того, чего не избежать. Если после меня будет продолжаться жизнь, я буду рада за неё.
– Ты веришь в переселение душ?
Марфа пожала плечами.
– Нет. Просто кто-то потом будет счастлив на земле за меня. Счастье универсально. Оно одинаково для всех, хотя различны его причины. И пока оно существует, пока не перевелись люди, способные испытывать счастье, я буду жить в каждом счастливом человеке. Так я верю.
– Ты счастлива?
– В данный момент – да.
– Чего же в этом моменте такого особенного?
– Взгляни, – Марфа указала Кузьме наверх, туда, где в кроне сочной блестящей как новый пластик листвы, чуть покачивался на ветру зрелый абрикос, точно капля золота или мёда, – красота вокруг, воздух приятный, и ты говоришь со мной. Все причины для счастья собрались вместе. Ну… Или почти все.
Сказав, Марфа посмотрела на Кузьму: и от этого её взгляда у него побежали мурашки по позвоночнику. Ему захотелось попросить её поцеловать его, но он не решился, зная Марфу, такую иногда строгую: скажет ещё, что юноши должны быть скромными, и им не следует первым нарушать границы отношений… Он поспешил перевести тему:
– Почему у всех охранниц, приехавших из Храма, на плече татуировка с розой, кинжалом, и змеей, а у тебя только с розой и с кинжалом?
– Вы внимательны, молодой господин, – признала Марфа, – и вы иногда смотрите на меня, что не может не радовать.
Девушка улыбнулась.
– Татуировка на плече символизирует пройденные нами в Храме школы, – продолжила она, – роза означает жизнь, школа розы – это медицина и акушерство, кинжал означает силу, школа кинжала – это боевые искусства, а змея – символ искушения. Прошедшие школу змеи научены доставлять блаженство мужчине…
– Ты не хотела проходить последнюю школу?
– Почему вы думаете… – Марфа потупилась, щёки её порозовели.
Кузьма радовался, когда ему удавалось смутить её. В такие моменты он чувствовал себя с нею более свободно и почти на равных: надо же, женщина, высшее существо, при нем не совладала с собой…
– Я слушала только теоретический курс, – пояснила Марфа, разрывая на части сорванный листок абрикоса, – практические занятия посещают желающие старше восемнадцати лет… А змея появляется на татуировке лишь у тех, кто сдаст два экзамена, теорию и практику…
У Марфы не было ни такой красоты, как у Селии или у Тати, ни, тем более, уверенности в себе, под флагом которой женщина обыкновенно выглядит привлекательно вне зависимости от объективных достоинств. Марфа скорее даже стеснялась самой себя, она старалась выглядеть в глазах Кузьмы более мудрой и гордой; это выглядело когда забавно, а когда и жалко, но трогало те струны души юноши, до которых невозможно было дотянуться никакими напористыми ухаживаниями. Марфа прожила десять лет в Храме, где её окружали практически одни женщины, робость её происходила от отсутствия опыта общения с противоположным полом, и вверенный ей под охрану молодой господин стал первым серьезным её увлечением (можно не брать в расчет детскую глупую влюбленность в Храме в одного из наложников Настоятельницы, которые имел привычку ходить с голым торсом). Кузьма чувствовал эту особенную ювенильную робость Марфы, ему льстили её чувства, но не более. Порой на него накатывал приливом стыд: как можно было, играя на симпатии девушки, пытаться выведать у неё тайну Селии. Это трусливо и подло. Отчего, ему, Кузьме, самому не спросить у своей грозной невесты-миллиардерши, глядя ей в глаза: за каким бесом в подвале замка штабелями сложены стволы? Он сознавал, что играет в нехорошую и опасную игру, давая Марфе надежду на взаимность… Но он уже не мог остановиться – это оказалось так сладко! – впервые пробовать силу своих чар. Таким интересным и захватывающим казался ему, недавно оперившемуся хищному птенцу, становящемуся на крыло будущему стервецу-сердцееду, первый полет за добычей…