Перед зданием стояла группа гремлинов, что громко пищали, шипели и пускали дым. Они все были одеты как разнорабочие. Ред также подметил, что многие щеголяли в париках либо наклеивали усы или бороды. На их фоне выделялся опирающийся на трость гремлин в черном костюме с жилетом. Пиджак от костюма держал стоящий рядом с ним тот самый юнец из бань – Пабло.
Группа Редрика приблизилась к толпе гремлинов. Шум усилился. Тот, что был в костюме, ударил тростью о брусчатку. Металлический звук. Присмотревшись, Ред понял, что трость ему заменяет труба. Тяжелый звук, похоже, внутрь был залит свинец.
– Я чую людей, проявите уважение к гостям и говорите их словами, – прохрипел гремлин с тростью.
– Пастырь, это же кемадо... Эль Каднифико… Традиция живет... Где ардиендо? – тараторили чешуйчатые коротышки.
Пастырь. Гремлин с тростью был стар, очень стар. Уши поросли наростами, как и подбородок и брови. Гремлин чуть горбился, но все равно был выше своих собратьев. Он был слеп, его глаза заволокли фиолетовые бельма. Чешуя чернеет, но тусклее, чем у Гизмо. Он тоже возженный.
– Предки предопределили мою судьбу. Все требования были выполнены, создатель признал меня и благословил. Я – кемадо, Гизмо Эль Каднифико, – заговорил Гизмо, подступая к Пастырю. – А человек в плаще цвета моего нового пламени – мой ардиендо. Приветствуйте нового брата.
Гремлины затихли. Все в недоумении смотрели на Редрика. Лишь Пастырь перехватил свою трость, словно дубинку, и заехал ею Гизмо по голове.
– Как ты мог? – хрипел старый гремлин.
– Я был должен, выбора не было, – Гизмо спокойно отвечал, выдерживая все новые удары, что сыпались вместе с вопросами.
– Как ты мог? – удар.
– Каднификар меня пригласил, я не нарушал его покой.
– Как ты мог?
– Редрик согласился. Он выдержал испытание и прочитал клятвы. Он заслужил дружбу создателя.
Пастырь перехватил трубу двумя руками и выкрикнул, выпустив сноп черных искр:
– Как ты мог уйти на столько лет?
Последний удар опрокинул Гизмо на землю. Толпа гремлинов тихо наблюдала за избиением. Труба выпала из рук Пастыря, он шипя схватился за запястье.
– Я присылал деньги. Писал, – тихо говорил Гизмо, поднимая трость.
– Да на кой ляд, твоей матери деньги и каракули, ей ты нужен!
– Я же писал, что все в порядке, – Гизмо передал трость Пастырю. Тот тяжело на нее оперся, схватив свободной рукой Гизмо за ухо.
– «Все в порядке» – одна фраза. В каждом письме – одна фраза. Это худшее, что можно написать матери. Она уже думала, что не увидит тебя, – хрипел Пастырь в ухо Гизмо. – Ладно – я. Я уже ничего не увижу. Но она постоянно плакала, как видела твои всратые бумажки, когда узнавала, что ты в городе, но опять не пришел. Ты хотел, чтобы она ослепла, как и я? Чтоб выплакала глаза?
Гизмо просто смотрел в пол. Редрик хотел что-то сказать, но Лоуренс дернул его за рукав и помотал головой. Парень тоже потупился. Круглая дверь отъехала в сторону, издав серию щелчков. Из нее выбежала женщина-полурослик, одетая в бежевый домашний халат и такого же цвета мягкие тапочки. У полуросликов большие носы, но у этой дамы он был похож на крупную картофелину. Его еще удлиняла огромная бородавка на самом кончике. В руках выбежавшая женщина держала лопату для угля.
Дама с ходу огрела лопатой Пастыря по затылку. Тот качнулся и выпустил ухо Гизмо.
– Старый ублюдок. Как можно? Это же ребенок. Наш Диего! Мой! Совсем сдурел, лупить сына своей свинцовой дурой?! – кричала дама, обхватив голову Гизмо и осматривая на целостность.
– Сама ты дура. И хватит орать, Сара, я – слепой, а не глухой, – Пастырь потирал затылок.
– Гизмочка, ты как? Голова как? Ты в порядке?
– Я стал покрепче – все обойдется, – тихо ответил гремлин.
– Посмотри, на кого ты стал похож. Почернел, как этот старый идиот. Мой бог, лишь бы не стал таким же дурачком. Худенький совсем. Я же говорила – бросай поститься, не делай маме нервы.
– Это наши традиции, мам. Только благодаря им я смог вернуться домой.
– Мой бог, точно – дурачок. Ты мог вернуться к маме в любой момент. Кто тебе вбил этот бред в твою отбитую глупую головушку? – женщина говорила ласково, гладя и целуя черную морду.
– Я был не готов… – выдохнул Гизмо.
– К чему, чего ты боялся?
– Меня…
В переулке стоял гремлин в широкополой шляпе и вязаном пончо поверх коричнево-серой дорожной одежды. Сразу бросались в глаза две кобуры на поясе. Чешуя, глаза и зубы, в которых застрял окурок маленькой сигары, были красными. Будто кожа человека, повидавшего все ветры в мире. Он пошел вперед.