Взгляд Редрика поплыл. Лоуренс все это время стоял неподвижно, будто весь напор парня – лишь слабый ветерок. Но увидев изменение в глазах сына, он поймал его кулак лбом. Руку парня пронзила боль, он прижал ее к груди.
– Теперь – моя очередь.
Сначала правый кулак лавочника въехал в скулу Редрика. Его голова откинулась, он невольно выпрямился. Затем левый кулак врезался парню в область желудка, Реда согнуло. Напоследок отец схватил сына за волосы и впечатал его голову в вертикальную балку. Что-то треснуло. Парень упал на колени, и его вырвало в поилку для лошадей, затем он завалился навзничь и отключился.
Открыв глаза, он увидел голые деревянные перекрытия потолка. Голова болела. Эмоции будто отрезало. Удивленный своим спокойствием, парень приподнялся. Но головокружение опять уронило его. На сына все в той же позе смотрел отец.
– Полегчало?
– Легко – словно твои тумаки. Затрещины мне больше нравились.
– Что поделать – детство кончилось.
Отец наклонился к сыну и достал из его кармана портсигар. Вынул оттуда две, затем посмотрев на Смоки, три папиросы. Конь без обиняков поработал огнивом и принял за это привычную награду. Другую Лоуренс закурил сам.
– Что ты сказал о своей матери?
– Что, если бы она была с нами, многое бы изменилось – было бы легче. И вряд ли мы бы оказались там, где оказались. Тебе было сложно без нее, и ты вырастил из меня дурака.
– Почти верно, но дурак не учится на ошибках, – он передал самокрутку сыну, тот курил лежа.
– Почему ты сказал, что Далила водит меня за нос?
– Ну, лично я просто доверился Валенсии. А потом своими методами пришел к тому, что она действительно права.
– Почему?
– Сколько лет твоей пигалице?
– Шестнадцать.
– Вот. И женщиной она стала, наверно пару-тройку лет назад, когда на нее положил глаз какой-нибудь голодный до маленьких девочек культист.
– Что ж так жестко-то?
– А по-другому не бывает. Не перебивай отца.
– Ладно, – Редрик затянулся. Головокружение отступило.
– А сколько лет госпоже Валенсии?
– Я не спрашивал?
– Правильно, ведь это – невежливо. Так вот, ей двести двадцать четыре года, а замуж она вышла в двенадцать. Я тебе арифметику не отбил?
– Нет, но балку сам починишь.
– Да пожалуйста. Госпожа Валенсия это девочку читает, как ты – свой любимый атлас. Она знает, что та сделает, куда пойдет и что ей нужно.
– Я понял. А ты?
– А я – старый лавочник. Уж что-что, а пропажу рулона абразивного полотна, пяти напильников, двух рубанков и банки растворителя – замечу.
– Ого, я догадался о растворителе и напильнике... но пять. И рубанки. Блин, да моя шея повидала больше, чем столярный верстак.
– И бухаешь ты – сильно, даже опуская возраст.
– Принято к сведению.
– И дури в тебе, хоть и много, но бить ты не умеешь.
– Да я и не дрался никогда. Я даже не знаю ни одного своего ровесника. Разве-что – Седрика Першера, вот ему бы я морду начистил. Почему ты не отдал меня в школу в Южном? Я бы ходил – мне не сложно. Может, пообщавшись с девчонками, узнал бы что-то полезное.
– Ну, местная «учителька народна», тебя бы такому научила, что пришлось бы потом самому звать прованта. А в остальном, да – прокол.
– А пальцы?
– Она ходит в тех же туфлях, что я ей выделил в день вашего знакомства.
– Но что могло произойти?
– Отморозила, притом давно. Валенсия видела ее ступни.
– В пустыне?
– Да хоть и в пустыне. Вон, во время Антрацитового путча – тринадцать лет назад, маги утихомирили Пейсалим снежной бурей. Тогда многие получили обморожения.
– Ладно. Но почему она сказала, что беременна?
Лоуренс помедлил с ответом:
– Не знаю… Может думает, что беременна, вы же все-таки кувыркаетесь, так, что у меня кровать ездит. Может, что-то почувствовала? Может, лжет?
– И что же делать?
– Когда баба залетает, у нее перестает идти кровь.
– Кровь? А, ну да. Но у нее это гуляющая вещь.
– Пусть так. И?
– Если продолжит кровить, то Валенсия тебе скажет.
– Ровно через месяц.
– Почему.
– Пожалуйста, дайте ей месяц, может, Далила что-то переосмыслит. Если нет, мне хватит месяца, чтобы привести мысли в порядок и поговорить с ней.
– Вот же тугодума вырастил. Пошли в баньку и на боковую. Завтра полно работы, – тихо ворчал лавочник, помогая сыну встать.
Помытый и перевязанный, Редрик вошел в свою комнату. Девушка лежала с открытыми глазами и сразу села, как он вошел. Ее привела в порядока Валенсия, пока Ред общался с отцом. Она молчала, просто смотрела на него. Редрик подошел и лег, заложив руки за голову. Она тоже легла.