Друза поддалась легко. Пузырь треснул в верхней части, из разрыва просочилось несколько капель сока. И тут Каднификара вырвало. Черная масса, раскаленная в теле чудовища. Она горела ониксовым светом, что был чернее тьмы. Темнейшего мгновенья самой темной ночи. Смолянистая жидкость полилась на друзу и на руки, что ее держали. Редрик понял, что он не то что не знаком с болью и последствиями – он их только что встретил.
От жара и агонии в глаза стали бить красные сполохи, а мир стал набором линий. Парню даже не было с чем сравнить то, что он чувствовал. Он не то что не мог отдернуть руки. Он забыл все: как двигаться, как дышать, кто он, зачем он тут, что он делает. Зачем эта странная тварь со взглядом алкающего зверя повисла на его руках? Зачем она глотает эти сгустки черной боли?
А, это же Гизмо. Какой он легкий, а руки тяжелые. Хотя, похоже, их уже нет. Что-то выскользнуло из ладоней. Последнее ощущение. Боль кончилась. Хруст кристалла на зубах. У Гизмо были желтые зубы, теперь они – черные. Глаза приобретали оттенок радужки Каднификара. Чешуйки мерцали бликами оникса.
Гремлин упал. Он откатился, схватился за живот и свернулся. Его трясло. Редрик протянул к нему руки. Две смоляные корки покрыли их чуть выше косточек. Два черных камня вместо рук. Парень понял, что двигается и осознает себя.
– Гизмо, ты как? – просипела пересохшая глотка.
– Ему лучше, чем когда-либо. Не трогайте его, юноша. Вам больно?
– Уже нет, – неуверенно ответил парень.
Он поднял взгляд, увидел Смоки, что необычайно серьезно глядел ему в лицо. Посмотрел вниз, увидел своего отца, что, ругаясь сквозь зубы, был вжат в землю жирной ступней дракона.
Поймав взгляд сына, Лоуренс покраснел, вены на его лице вылезли и вздулись, кожаная куртка треснула на обеих руках. Он вцепился в ступню дракона с такой силой, что стальная плоть прогнулась под его пальцами. Он силился оттолкнуть ступню, но лишь уходил глубже в песок. Земля была мягче стопы чудовища. Уйдя вглубь, он провернул ногу Каднификара. Тот в изумлении качнулся и отступил на шаг. Лавочник, тяжело дыша, встал перед сыном.
– Сожми кулаки, ты что-то чувствуешь? – тихо попросил Лоуренс, его ладони судорожно сжимались и разжимались.
– Кажется, они и так сжаты, но я не уверен, – Редрик попытался пошевелить пальцами. Ничего, хотя через секунду черная корка пошла трещинами и осыпалась прахом. Надежда, что мелькнула в глазах отца, погасла.
Тонкие, прожженные до кости пальцы, скрюченные в спазме. Взгляду парня открылись не привычные, вечно обожженные грубые руки, что больше подошли бы гному-кузнецу, а костяки обугленного скелета, что торчали из его предплечий. Ни крови, ни боли, ни запаха. Присмотревшись, парень увидел, что опаленные лоскуты кожи с ладоней вплавились в кости и держат их, не давая рукам рассыпаться.
Лавочник взял огарки ладоней сына в свои руки. Он долго смотрел на них, затем распрямил ладони Реда большими пальцами. Получилось, но раздался хруст. Фаланга правого мизинца повисла на кусочке кожи и отвалилась. Упала, вместе с ней опустились и руки лавочника. Редрик не мог смотреть в мрачное лицо своего отца. Он проследил за частью своего пальца. Увидел Гизмо.
Тот стоял и в восхищении разглядывал себя. Гизмо стал будто маленькой копией Каднификара, с оглядкой на тело гремлина. Но тут в поле зрения обновленного Гизмо попала маленькая косточка. Он в недоумении поднял ее.
Его пронзило понимание. Взгляд гремлина метнулся на Лоуренса, на Редрика, на руки парня. Воодушевление покинуло Гизмо, он упал на колени, обхватив руками голову. Гремлин тупо хватал ртом воздух, силясь произнести хоть звук.
– Что, уголек, переживаешь, что теперь тебе придется выполнять еще и мою работу? – засмеялся парень.
Это был тот же смех, которым он прощался с маленькой рыжей девочкой, которой подарил цветок, что украл у обугленного великана. Видимо, это была расплата за тот случай.
– Это все, что ты можешь сказать? – едва слышно выдохнул лавочник.
– Ну, из дерева я вырезать бросил, а вот курить без рук будет сложно.
– Как это без рук, вот же они, – дракон подошел на шаг.
– Ну такое, – выдохнул Редрик. Его лицо не выражало сожалений, на нем был легкий налет грусти и усталости, словно у старика, жизнь которого подошла к концу.