Айдан с осторожностью наклонился и поднял Моргрима с влажного пола. Во время обратной дороги по тоннелям он думал о событиях последних десяти дней и улыбался. В полдень он поговорит с леди Рованмантл и предложит свою помощь в уничтожении заговора.
Возможно, в мире все-таки найдется место для старого, усталого солдата.
ПЕСНЬ СТАЛИ
Дж. Роберт Кинг
В моей работе привыкаешь ко многому – к душераздирающим воплям, таящимся в темноте кинжалам, плотоядно ухмыляющимся маскам, злобным усмешкам, стенающим вдовам, закоулкам, телам и крови… морям крови. Но мне никогда не приходилось столкнуться сразу со всем всего за одну ночь.
«Опера» - так это называют сембийцы. Означает «работать». И все равно из тысяч задействованных работал только я. Все остальные наряжались, кривлялись, вышагивали в пёстрых шелках и жирном гриме и показывали что-то нескольким громко оравшим жирдяям. А я тем временем стоял в тени занавеса, ждал и слушал.
Вот это – работа. Настоящая, тяжёлая работа. Очень непросто человеку действия просто стоять и ждать каких-то событий, который вовсе не торопятся происходить. И всё же что-то должно было случиться. Той ночью в воздухе пахло смертью – настоящей смертью и настоящей кровью – и я чуял это. До убийства оставались считанные мгновения. Я подобрался ближе к сцене – там двое толстяков были моей проблемой. Обычно люди не становятся моей проблемой до тех пор, пока их не находят в аллее лицом в луже. Но две этих фаршированных сардельки всё ещё дышали жизнью, и моей работой было следить за тем, чтобы их состояние не поменялось.
Я – Болтон Куэйд, наёмный капитан стражи, а теперь ещё и телохранитель. В этой организации я оказался, когда в Глубоководье – мой город-плац – приехала опера. И как только начались представления, посыпались и покушения. Можно понять – если бы я отвалил такую кучу золота и услышал это, я бы тоже захотел кого-нибудь убить. Но руководитель не хотел полагаться на авось. Разыскивая лучшего телохранителя в городе, он вышел на меня. Пять городов и десять месяцев спустя, я всё ещё разъезжал с ними… а неприятности продолжали поступать.
С самого начала я знал, что большинство убийц были подосланы одним тенором другому. Мне сказали – все певцы такие. Но некоторые оказались наняты кем-то другим, кем-то, кто, вполне возможно, прямо сейчас сидел в зале. Я скользнул взглядом – мимо дёргающихся голов певцов хора – по строгой, усыпанной драгоценностями аудитории. Они сидели здесь, в Большом Театре, неподвижные как статуи. Лучшие из лучших. Всё на них сияло – бриллиантовые колье, золотые серьги, серебряные волосы, лысые макушки и остекленевшие глаза. Особенно глаза. Скука, покорность, сонливость. Не самые привычные мотивы для убийства. Большинство зрителей было не в состоянии выказать интерес, что уж говорить про угрозу.
И тем не менее в воздухе витала смерть. Я чувствовал это. Кто-то замыслил недоброе.
Мог быть и один из певцов. И если толпа в зале была безучастна, то эти наоборот – слишком много рёва, топота, стенаний, падений, дрожи, куража, шатаний, прыжков, рыданий, борьбы, обмороков, и, конечно, ора, ора, ора… Неуёмно страстные, эти лунатики, скачущие, брызжущие слюной и воющие на луну.
Тониас, тенор помоложе, был заводилой в этом дурдоме. Пухлячок с золотыми волосами и бородой, он стоял посреди сцены в обруче, венчавшем голову. Блеск волос усиливался этой короной, делавшей его королём Орфеем, лордом-завоевателем из Дисталии. Он носил пышное белое жабо, тунику из ярко-жёлтого шёлка, плотный коричневый жилет, плащ, подбитый горностаем, и жёлтые же трико, подчёркивавшие каждую мышцу ног. Беря высокую ноту, он возносил меч, позволяя каждому в первом ряду вплотную насладиться его тремоло. Он больше походил на булочку, нежели на убийцу.
С другой стороны, старший тенор, безупречно подходил на эту роль. В опере он играл злодея Гаррагия, бывшего короля Дисталии. Свергнутый с трона и объявленный преступником, он притворялся прокажённым, чтобы подобраться к Орфею и убить. Но суть представления заключалась не только в злобе. Оно было о зависти, незамутнённой и такой обычной. Ведь пока Тониас красовался в центре, Ви’Торресу приходилось шнырять сзади. Старый тенор не носил украшений и хорошей одежды, только чёрное тряпьё – почерневшее от постоянных столкновений с напольными свечами. Его реплики были полны рычания, тявканья и животных угроз. На низких нотах он звучал, точно бык в период гона, на высоких же – как мартовский кот.