- Точно не последнее, - мрачно бросил мужчина, закашлявшись; от приступа на его глаза навернулись слёзы. – Я сунул кинжал в левую подмышку, как и всегда.
- Когда в глазах двоится, сложно сказать, которая левая подмышка…
- Я ничего не пил перед представлением. Только после… всего, что я…
- Тогда откуда вся эта кровь? И почему же я здесь, разговариваю с тобой?
- Я его не ударял.
Я навис над лежащим.
- Тониас считает иначе. Тониас, и я, и весь остальной Селгаунт. Но не только это, ещё я считаю, что ты убил и его меч… вот этот, - и я протянул окровавленное оружие.
Ви’Торрес моргнул при виде заляпанной стали, затем измученно сомкнул веки.
- Ранджир был моим, Куэйд. Зачем мне убивать собственный меч?
Я смотрел на певца с недоверием. Присев на корточки, я положил клинок на колени.
- Твоим? Тогда почему он оказался у твоего недруга?
- И правда, почему? – Ви'Торрес кивнул, не открывая глаз. – В дни моей славы он был моим. Я использовал его так же, как Тониас. Его голос стоял за моим взлётом. А потом меч украли. Я был сокрушён. Отказался выступать. Стал напиваться. Просыпался в странных местах. Люди сделали свои выводы, но настоящей причиной конца моей карьеры была потеря Ранджира, - тенор судорожно вздохнул. – Могу я его подержать?
Я передал клинок певцу, и Ви’Торрес положил его себе на грудь, остриём вниз – как обычно кладут оружие мертвецам. Его ноздри затрепетали, когда он втянул запах металла. Снова плотно закрыв глаза, он через силу улыбнулся. – Наконец-то, снова в моих руках.
Меч Тониаса? Меч Ви’Торреса? Имело смысл. Два великих тенора, один великий голос.
- Если меч – твой, почему ты не попытался его выследить?
- А чем, ты думаешь, я занимался последние пять лет? Я заподозрил Тониаса после его дебюта, но не мог подобраться поближе, чтобы узнать точно. Выгоняли из концертных залов, знаешь ли. А за пределами сцены он хранил меч в железном сундуке с тройным замком. Я узнал наверняка, что это Ранджир, только когда мы начали репетировать «Терру Инкогниту». С того момента я всё пытаюсь заполучить его назад. Я даже обратился в Гильдию Лицедеев, Бардов и Певчих…
- С чего бы им тебе помогать? Ты же жулик. И Тониас жулик.
- Ранджир – всего лишь инструмент, как какая-нибудь кифара – так я им сказал. Они наотрез отказались. Но с помощью гильдий или без, я собирался вернуть меч. До тех пор, пока я жив, я бы не сдался. И это Тониас знал. Но не знал, что моя кровь сделает с оружием.
- Это он рассказал мне, как умер клинок.
- Однажды он попытался это сделать… замахнулся на меня. Тогда я предостерёг его, но он лишь усмехнулся. Зато сейчас правда ему известна.
Тониасу, может, и известна, а вот мне – нет. Обе истории звучали правдоподобно, но всё же это были лишь истории, возможно – лишь ложь.
- Ты не остановился ни перед чем, чтобы вернуть меч, - сказал я. – Я отправлю тебя под конвоем и буду ходатайствовать о предъявлении обвинений в убийстве. – Я забрал оружие и обвёл стражников взглядом. – Наденьте на него наручники и сопроводите в казематы. В скором времени прибуду для объяснений.
Но даже когда бойцы взялись за дело, переворачивая Ви’Торреса на бок, тот спросил:
- А что с Тониасом?
- Ему будут предъявлены те же обвинения.
- А Ранджир? Кто убил Ранджир?
Я медленно перевернул обагрённое лезвие в руке.
- Этого я всё ещё не знаю.
Я доставил безрадостные новости Тониасу и его подружке, став свидетелем нового акта истерик и угроз. С меня хватит. В печёнках уже сидят все эти певцы, шелка, спесивцы и простаки. Мне хотелось обратно на тёмные улицы, к дымящим каминам, к бездомным собакам и запаху старой рыбы. Хотелось старой доброй грязи – называющей себя грязью и выглядящей грязно. В конце концов, даже золото и бриллианты – всего лишь грязь под макияжем.
Забрав Ранджир с собой, я в одиночку направился к городскому гарнизону. По пути я остановился перевести дух и собраться с мыслями.
Я оказался в маленьком круглом мощёном дворике, окружённом каменными богадельнями. Ярким шрамом на брюхе ночного неба сиял полумесяц, тонкие облака окутывали его рваной марлей, а линия крыш неровными зубами впивалась снизу. Черная черепица, протекающая дранка, лохматые охапки соломы. Башенки топорщились, точно зубья грубой короны. Вода шептала что-то в канавах, и поблёскивала в далёкой чаше моря.
Селгаунт. В четыре раза меньше Глубоководья, но не меньше погружённый в мерзость. Неискренность. Лживость. Богатые жирные примадонны против богатых жирных примадонн. Всё это я мог выдержать – ведь я привык к этому – но в самом центре всего этого месива в ловушке оказалось что-то чистое, что-то благородное и восхитительное.