Князь будто бы пожелал проверить, возможно ли вложить в сердце этого чужака высшую природу? Может быть, собственная природа этого падшего все же не вызовет отторжения высшей сущности?… «Но, судя по всему, вызвала», – подумала Лодия.
С собой у нее был в сумке укрепляющий отвар, но нужна была чашка. «Неужели у него тут совсем ничего нет?». Лодия осмотрелась. Запах благовоний казался ей знакомым. Девушка поняла: харас. Дым этой травы приводит служителей и воинов Князя в восторженное состояние во время размышлений о смысле собственной жизни. Харас жгли в курительницах. Для своих слуг Князь должен быть мировой осью, вершиной и основой их бытия. Дым из курительниц помогает достичь этого ощущения. Значит, в комнате у раба все время жгли харас… Тогда понятно, почему у него плохо с сердцем и остекленел взгляд.
Энкино чудилось, что комната медленно поворачивается вокруг него. Он опустил голову на стол, на сложенные перед собой руки. Он уже не помнил, что кто-то вошел.
Лодия подержала его за плечи, заставила поднять голову и поднесла к губам свою флягу с отваром. Энкино, ощутив на пересохших губах горький, сильный, незнакомый вкус, почти пришел в себя. Он тревожно спросил, отстраняясь:
– Кто ты? Опять?..
– Нет, я здесь первый раз, – ответила Лодия.
Она огляделась. В комнате не было кровати, а была плетеная из соломы циновка на полу с брошенным поверх одеялом, ничуть не смятым. «Он ни разу не ложился», – поняла Лодия.
– Пойдем, тебе надо лечь. Держись за меня.
– Мне ничего не надо, – тихо, но внятно сказал Энкино. – Я же все понимаю. Мне дали увидеть, что я сам – ничто и спасти себя не могу. А теперь я должен понять, что спасение может прийти только от вас и от вашего Князя?
Видя, что он не слушает ее, Лодия силой заставила его подняться. Энкино не сопротивлялся: он почти не понимал, что с ним делают. Когда она уложила его на циновку, он сразу закрыл глаза.
– Я еще послушаю сердце, – сказала Лодия, приподняв рубаху у него на груди и доставая деревянную трубку с расширяющейся на концах воронкой.
Энкино не шевельнулся.
Сердце пропускало удары. Лодия перевела взгляд на лицо Энкино.
– Когда-нибудь раньше с тобой так уже было?
Он не ответил и, кажется, ее слова скользнули мимо его сознания.
Лодия наклонилась. Она верно определила и болезнь сердца, и то, что состояние больного было отягчено глубоким душевным угнетением.
– Что с тобой делали? – мягко спросила она.
– Один раз отвели к кому-то в синем. Как у тебя. (Энкино скользнул взглядом по синей хламиде целительницы, надетой поверх серого платья из тонкой шерсти. Лодия слегка подняла брови. Она догадалась, что это Мирт). Он говорил, что я должен понять истину. Это же чепуха! – неожиданно воскликнул он и вдруг приподнялся. – Истину не познают… через пытки.
Девушка придержала его:
– Хочешь сесть?
Она слегка нахмурилась, обдумывая его слова.
– А что с тобой еще происходит?
– Сколько прошло времени? Я здесь давно? – Энкино снова лег, ощутив такой приступ слабости, что закрыл глаза.
Его долго держали запертым в этой комнате, часто не приносили даже воды. Энкино яснее всего помнил первый раз, когда комната стала медленно наполняться дымом. Сперва это был только странный, пряный запах, только потом он разглядел сизые струи, больше всего вокруг воздуховода в потолке. «Зачем? Зачем?!» – думал Энкино, хватаясь за край стола, чтобы не упасть. В глазах темнело. Но страшнее всего было, когда он стал понимать, зачем. Чтобы он видел: спасти его может только Князь, его милость. «Зачем ему это? Через страдание он хочет привести к истине… Зачем?!»
Целительница нахмурилась, видя, что он еле слышно шепчет: «Зачем?». Все это очень напоминало помешательство. А теперь юноша был еще и близок к обмороку. Лодия поспешно достала из сумки склянку, в которую была налита жидкость с резким запахом, и дала больному понюхать, чтобы он пришел в себя.
– Голова кружится? Постой… когда ты ел в последний раз? – она вдруг поняла, что раз в комнате нет посуды, нет даже чашки с водой – возможно, он просто очень голоден.
– Не знаю, – равнодушно сказал Энкино. – Ну и что. У вас же, наверное, все рассчитано.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь. Мое дело лечить, – ответила Лодия. – Не мешай мне.
Энкино почувствовал, что по щекам у него катятся слезы, и отвернулся, кусая губы, к стене. Лодия обождала. Она привыкла лечить рабов, – те не стыдились, и плакали, и кричали от боли. И он, значит, тоже раб в душе…
Она снова достала флягу с отваром:
– Вот, вместо воды…
Когда он напился и снова повернулся к ней, Лодия ровным голосом сказала:
– Ты в замке Князя. Здесь не могут сделать с тобой ничего, что не было бы тебе во благо.
– Это не замок, а каменный сарай, – осипшим голосом ответил Энкино. – Архитектура… Что ты зовешь благом?.. Сидеть тут взаперти? Мне не оставляют даже воды. А этот дым… я задыхаюсь, и от него бывают видения, которые потом путаются с явью. И когда проснешься, то лучше бы умереть, так болит голова. И ни капли воды… – он запнулся, вспомнив, что это уже говорил.
– Я оставлю тебе, – Лодия встала, поставила на стол уже полупустую флягу.
Она догадалась, что чужака по воле Князя подвергают тем испытаниям, которых добровольно ищут служители на высоких ступенях посвящения. Поэтому и ее поручение назвали «особым» – у Князя есть свои намерения насчёт этого юношииз падшего мира.
– По воле нашего Князя страдания оказываются благом, – сказала Лодия, укладывая в сумку трубку, которой слушала сердце. – Испытания сокрушают душу, и через это приходит познание истины. Ты поймешь, что в трудную минуту жизни, когда ты окажешься наедине с собой и ничем не сможешь себе помочь, причастность к Князю спасет тебя. Ты будешь потом благодарен ему за это.
Энкино, книжник, с удивлением посмотрел на нее. Он слышал уже точно такие же проповеди. Только не здесь, а от священников Вседержителя.
– Расскажи о своих видениях, – попросила Лодия. – Он сам уже являлся тебе? – добавила она с невольным почтением.
– Ты думаешь, сам ваш правитель говорил со мной в видениях? – переспросил Энкино.
Ужаснувшись мысли, которая пришла ему в голову, он прошептал:
– Кто же он?!..
Лодия распорядилась, чтобы Энкино принесли поесть и поставили на стол кувшин с водой. Она велела рабу убрать в комнате.
– Я изготовлю пилюли, укрепляющие сердце, и притирания от головной боли. Сегодня вечером я все это принесу, – сказала она, уходя.
– А сейчас что? Разве не ночь? – тоскливо спросил Энкино.
– Сейчас утро. Постарайся встретить новые испытания мужественно, – пожелала служительница на прощание.
– Не хочу. Это глупо – и пусть будет глупо, – сказал Энкино.
Наконец он снова остался один.
Энкино лег на циновку. Он глубоко усомнился в том, что страдания на самом деле ведут к прозрению. Наоборот, от них рассудок перестает быть ясным. Зоран когда-то был ранен в колено и остался хромым, потому что у него неправильно срослись связки. Беды калечат точно так же. В отчаянии, под пыткой, когда даже мир в твоих глазах меняет очертания и цвет, легко всем сердцем принять такое, от чего здоровый человек отвернулся бы с ужасом. Как сохранить ясность рассудка, не посчитать за истину наваждение? «Нельзя верить самому себе, – думал Энкино. – Все, что я думаю сейчас, может быть просто бредом. Но что у меня есть, кроме самого себя?..» Он глубоко вздохнул.
Энкино только теперь заметил, что обрывки видений, которые ему удалось запомнить, имеют смысл и связь. До сих пор он не вдумывался в сны, которые вызывал дурманящий дым. Целительница сказала: «Может быть, Он сам уже являлся тебе?». Энкино вспомнил, что, как бы ни было странно или страшно, он всегда и вправду видел перед собой еще кого-то. Князя? Значит, и видениями кто-то управлял?