– Смотри.
Наполеон взглянул в ту сторону, куда указывал Джек. Что бы там ни было, ему досталось только слабое шевеление портьеры. Оноре и Теодора, поняв, что их заметили, предпочли скрыться от лишних глаз.
Грегор Дэстини продолжал выговаривать младшему брату за поведение, не соответствующее имени короля.
– Ты представляешь, сколько ушей и глаз к тебе приставлены? Сколько желающих полакомиться пикантными подробностями твоего вояжа по кабакам и борделям Драхенвутта?
– Оставь, Грег, мне сейчас не до этого…
– Ну, уж нет, братец, ты меня выслушаешь. Что за погром в комнате ты устроил?
– Грег, я действительно устал. Если ты хочешь рассказать мне о моём же ничтожестве, будь добр, сделай это после того, как я приму ванну и какое-нибудь обезболивающее. Сейчас я всё равно твои нравоучения не способен воспринимать. Если кто-то слишком много болтает, заткни им рот. Золотом. Оно никогда не подводит. На этом всё.
Наполеон решительным жестом отодвинул Первого Советника в сторону и отправился к себе. Душевное, да что там, и физическое состояние оставляло желать лучшего. Стыд и чувство вины никуда не делись, а теперь к ним добавилась нещадная головная боль – спутница похмелья.
Едва войдя в комнату, он сразу же понял: Оноре был здесь. В секретере, на самом видном месте, стояли две небольшие скляночки, а рядом лежала записка. Даже после того, что он сделал, Оноре беспокоился о нём.
Строить из себя гордеца, отказываясь от помощи мага, сейчас было ни к чему. Поэтому Наполеон протянул один флакон Джеку, а второй оставил себе.
– Выпей. Это поможет справиться с последствиями пьянки. Да не переживай, это Оноре принёс, он записку оставил. Не отравимся.
– Насчёт себя я не был бы так уверен.
Джек вспомнил, как близко стояла Тео к магу, как доверчиво прижималась к нему. С ним она себе такого не позволяла. Но предложенное Наполеоном зелье он всё же выпил. Не до обид было. Спустя пару минут самочувствие двух горе-друзей улучшилось. Маркиз Эдройт даже нашёл в себе силы мысленно поблагодарить мага, не забыв при этом обозвать невольного соперника «бледной поганкой».
Джек отправился к себе, оставив венценосного друга наедине с невесёлыми мыслями. Наполеон вздохнул. Что же они натворили? И Оноре, и Тео не заслуживают такого отношения. А он последний глупец, пошедший на поводу у… у чего? На этот вопрос Наполеон не мог ответить. Вернее, стыдно было признаться, что он действительно испытывает к магу чувство иное, чем дружба. И появилось оно не внезапно, не спонтанно, а крепло давно. И только сейчас, в свете последних событий, Наполеон осознал его. Ещё и Теодору втравил.
Перед друзьями необходимо извиниться. Но как это сделать? Записка Оноре, зелье, – всё это давало надежду на то, что маг не так уж и обижен, что Наполеон сможет всё объяснить и заверить друга, что его «неправильность» (как считал Наполеон) не помешает их отношениям.
С Теодорой будет сложнее. Наполеон был в этом уверен. Вспоминал всё, что произошло в комнате Оноре, побледневшее лицо подруги при его резких словах, вмиг заблестевшие непролитыми слезами глаза – и понимал: Теодора не то что разговаривать с ним не станет, на порог комнаты не захочет пустить.
Если бы не патологическая трусость Джека, того, что произошло вчера, можно было бы избежать. Об этом тоже стоило подумать.
Занятый невесёлыми размышлениями, Наполеон очнулся, когда нечто горячее обожгло ему руку. Это выскользнула из пальцев, щедро оросив ковёр, чашка чая. Когда он успел принять душ и переодеться, для снедаемого угрызениями совести виконта Дэстини осталось загадкой.
Негромко выругавшись и вызвав слугу всё убрать, Наполеон решил действовать.
***
– Тео, мне нужно поговорить с тобой.
Громкий стук и узнаваемый голос за дверью заставили Теодору Фойерштайн вздрогнуть. Сначала она не хотела открывать, но быстро поняла, что упрямый Наполеон способен весь дворец поставить на уши, лишь бы добиться своего. Пришлось открыть дверь, но на порог незваного гостя она не пустила.
– Всё, что ты посчитал нужным сказать, я уже слышала. Вчера.
Голос девушки был донельзя сух и холоден.
– Тео, прошу тебя, – повторил свою просьбу Наполеон.
Именно этого он и боялся. Того, что девушка, которую он считал своей сестрой, обидится настолько, что откажется с ним разговаривать. Зная её, Наполеон понимал: нужно любым путём не допустить этого. Пусть лучше выльет на его голову всё, что думает о нём, он стерпит. Это куда лучше, чем презрительное молчание.