Она рычит, забрызгивая меня слюной, но эта свирепость быстро сменяется болезненной гримасой. Кинжал делает свое дело, и ей становится все труднее сопротивляться.
— Последний шанс. Сдавайся, или я убью тебя. — Мои слова тяжело повисают между нами, ее левая сторона дрожит, и я снова поворачиваю кинжал, подчеркивая, что я не шучу.
Я уже уверена, что один из нас точно не выйдет отсюда живым, но она поднимает правую лапу и трижды стучит ею по земле рядом со мной. Мгновение спустя я вытаскиваю лезвие из ее грудной клетки, и она падает на землю рядом со мной, сворачиваясь в клубок и превращаясь обратно в человека.
Черт.
Все болит. Как будто боль от раны на груди распространяется по всему телу. Глядя на рану, я вижу только алую кровь, пропитавшую мою одежду. Взгляд на нее не исцелит ее, но мне нужна секунда, чтобы перевести дыхание, прежде чем я решу, что делать дальше, поэтому я решаю посмотреть на луну, пока травинки щекочут мои пальцы.
С днем рождения, Адди. Вот это празднование.
Не успеваю я подумать об этом, как меня уже поднимают в воздух. Паника охватывает мое тело, когда я начинаю размахивать руками и ногами, чтобы остановить нападающего.
Я издаю стон, когда мой живот ударяется о чье-то плечо, потому что меня перекидывают через спину, и мгновение спустя следует шлепок по моей заднице, лишающий меня дара речи на достаточно долгое время, чтобы этот кто-то смог заговорить.
— У тебя и так достаточно неприятностей. Будешь сражаться со мной, и я сделаю только хуже.
Крилл. Гребаный Крилл? Сейчас немного поздно помогать, приятель, но я не успеваю это сказать, потому что он двигается так быстро, что мир вокруг нас размывается, а меня начинает тошнить.
К черту этих парней. Им нужно кое-что объяснить.
ДВАДЦАТЬДВА
АДДИ
Т
ошнота подкатывает к горлу, когда мир меняется. Еще один ублюдок перемещает меня слишком быстро без моего согласия. Может быть, Броуди был прав; может быть, я привыкну к этому. Они делают это так часто, что выбора особого нет, но, когда я опускаюсь на кресло, а комната кружится вокруг меня, я не думаю, что когда-нибудь смогу к этому привыкнуть.
Ублюдки.
Но желание высказать им все, что я думаю, отступает на второй план, когда боль в груди усиливается, заставляя меня зашипеть.
Борясь с ней, я вцепилась в подлокотники кресла, обводя взглядом комнату. — Где я? — Хрипло выдыхаю я, едва успевая сфокусироваться на Крилле, когда он делает несколько шагов назад.
— Не испачкай тут ничего кровью, — огрызается Рейден, и я поворачиваю голову в его сторону, что только усиливает тошноту. Я чувствую, как зеленею, когда мой мозг мечется в черепе, но это не останавливает меня от язвительного ответа.
— Тут, это где? Прости, я, должно быть, пропустила то, что ты только что сказал.
Я сосредотачиваюсь на вампире достаточно, чтобы заметить, как драматично закатываются его глаза, прежде чем он указывает на меня пальцем. — Никакой крови.
Ублюдок.
Как бы мне ни хотелось закатить глаза в ответ, я решаю вместо этого проигнорировать его, оглядывая комнату, чтобы попытаться собрать все воедино для себя.
Я сижу в кожаном кресле, а в нескольких дюймах от меня стоит огромная кровать размера «queen-size». Поверх нее накинуты темно-синие простыни, которые гармонируют с шикарными занавесками, висящими на арочном окне справа от меня. На стене висит огромный телевизор, и отсюда я могу разглядеть ванную комнату и гардеробную, а также еще одну дверь, которая ведет неизвестно куда.
— Если ты собираешься только жаловаться, убирайся отсюда к чертовой матери. — Резко отвечает Кассиан, который стоит по другую сторону кровати, уперев руки в бока и глядя Рейдену в затылок.
— Я изо всех сил пытаюсь понять, почему я вообще должен с этим разбираться. Броуди может… — протест Рейдена прерывает рычание Кассиана, костяшки пальцев которого белеют.
— Броуди может разобраться почти со всем, кроме боли от раны от когтей волка, полученной во время чертовой дуэли.
Мои брови хмурятся, когда я выпрямляюсь на своем месте. — Подожди, что?
— Я займусь тобой через минуту, — ворчит он, прищуривая свои изумрудные глаза.
— Ты займешься мной сейчас. Это все твоя вина, — парирую я, и раздражение закипает во мне.
— Как это моя вина? — Его отвисшая челюсть и слегка расширенные глаза подтверждают, что он действительно не считает себя виноватым.
— Потому что ты не вмешался и ни хрена не объяснил этой сумасшедшей суке.