Основой издания были пролетарские материалы о низах общества и о социальном, классовом угнетении при старой, царской власти. Диктатура пролетариата активно вмешивалась в культурную жизнь города, пытаясь создать новую социалистическую «пролетарскую культуру».
Комиссаром просвещения в Одессе был назначен Е. Щепкин. Первым, чем занялся новый начальник по культуре, была реорганизация театров по «советскому типу», для того, чтобы полностью ликвидировать «старый мещанский театр». Как должен выглядеть новый театр, комиссар представлял смутно. Он пытался разогнать труппы старых театров, оставшиеся в Одессе. Но заменить их было некем. Пришлось оставлять на местах, но при этом – подвергать жесткой цензуре.
В Одессе был основан журнал «Пролетарская культура», который призывал все театры, газеты и журналы превратиться в «орудие социалистической культуры».
Весной 1919 года возникли ростки «нового искусства». Так появилась «Производственная мастерская революционного синтетического театра» и театр «Красный факел». Губернский театральный комитет стал проводить перерегистрацию театров, запретив существование нескольких известных городских театров, отдельные «буржуазные» пьесы, авторов, популярных при царском режиме, и введя во все процессы постановки и сдачи спектаклей жестокую цензуру. Стала происходить национализация театров, а все пьесы – ставиться только с письменного разрешения Губполитпросвета.
Заметно изменилась и местная литература. Наиболее талантливые литераторы, оставшиеся в Одессе, стали работать в пропагандисткой организации ЮГРОСТ. Главой ЮГРОСТа стал В. Нарбут, а основу составили Э. Багрицкий, В. Катаев, Ю. Олеша, М. Кольцов, И. Ильф.
С апреля в Одессе появилась организация «Коллектив поэтов». В нее вошли те же Ю. Олеша, Э. Багрицкий, В. Катаев, а еще З. Шилова, А. Адалис, Л. Славин, С. Бондарин и другие литераторы, известные в городе.
Поэты этого коллектива были сторонниками нового революционного искусства. Они декламировали свои стихи в новом литературном кафе «ПОЭОН 4-й» и основали два толстых литературных журнала: сатирический «Облава» и литературный «Лава». В этих же журналах публиковали свои произведения и уже известные литераторы В. Сосюра и И. Бабель.
Глава Пролиткульта С. Глаголин создал Молодежную Ассоциацию Художников-Литераторов-Артистов (ХЛАМ) и открыл кафе под таким же названием, где собирались представители новой литературной культуры.
Володя Сосновский был завсегдатаем всех литературных собраний и вечеров. Он стал членом ЮГРОСТа, каждую среду читал свои стихи в «ПОЭОНЕ-4-м», а по субботам – самые скандальные (часто откровенно эротического содержания) в кафе «ХЛАМ». У него даже случился бурный роман с одной новомодной поэтессой, носившей очень короткую стрижку и курившей дешевые матросские папиросы.
Он провел с поэтессой несколько совершенно невероятных, безумных ночей, после чего без труда выяснил, что был не единственным, с кем любвеобильная поэтесса делит свои страстные ночи. Воспитанный в старых традициях, Володя так и не смог принять «новую мораль новых вершителей пролетарской культуры», где верность и порядочность почти полностью исключались из понятий, применимых к современной жизни.
А потому он как мог красиво расстался с поэтессой, которая так и не поняла почему. Впрочем, она не расстроилась, а тут же заменила его бородатым актером, согласным делить ее со всеми другими.
Но истинной причиной разрыва (и Володя боялся признаться в этом самому себе) было то, что он до сих пор не смог вытравить из своей души образ Тани.
Несмотря на свою достаточно бурную жизнь, он все еще тосковал о ее глазах, которые смотрели на него то сердито, то насмешливо, то со строгостью, то с добротой и живым участием… Этот образ заполнял всю его душу, но Володя ни за что не желал признаться самому себе, что до сих пор сходит с ума от бандитки с Молдаванки и одесской воровки. И не важно, что чувства в глубине души подсказывали ему, что на самом деле Таня никогда не были ни бандиткой, ни воровкой… Он отбрасывал эти чувства. Но судьба словно жалела его, в самые невероятные моменты даря все новые и новые встречи с Таней. И от этого диссонанса, разрывающего его душу, Володя страдал, испытывал смятение и тоску. А светлый образ Тани с искрящимися глазами жил в каждом его слове, в каждой мысли, настолько прочной занозой войдя в его душу, что от места ранения этим шипом остался серьезный шрам. И с каждым днем этот шрам становился все больше и больше.
Но это никак не отражалось на редакционных делах, которые, как казалось самому Володе, обстояли блестяще. А потому каждый раз, заходя в редакцию, он испытывал настоящий подъем. И с удивительно легким сердцем поднимался на нужный этаж.