Пару минут повозившись для вида с Магдалиной, его величество смахнул со стола оставшиеся детали картины и заговорил:
-- Отныне, вы будете служить мне, Бретей. Мне нужны верные и преданные люди...
Молодой офицер осторожно отодвинул почти сложенного ангела и со всем возможным почтением склонил голову.
-- Но я уже давно служу вашему величеству, сир, и мои раны свидетельствуют, что я не щажу себя на поле брани.
Генрих рассмеялся.
-- Оставьте поле брани другим, Бретей... Кто в шестнадцать лет не мечтал стать вторым Ахиллесом? Но что хорошо для шестнадцати лет, глупо в двадцать. Армия нужна государю так же, как любому дворянину нужны шпага или кинжал, но вам, с вашими талантами, с вашим вкусом и способностью тонко чувствовать, становиться простым кинжалом -- преступление против природы. Доспехи, сапоги, тяжелый аркебуз -- это все не для вас. Я не могу представить, чтобы вы месили грязь в какой-то дыре на краю Франции! Вы нужны мне здесь, близ моей особы... Вы должны блистать при дворе...
Его величество склонился над столом, протянул руку, рассчитывая коснуться руки молодого человека, и вдруг в замешательстве остановился. Этой руки, которая только что касалась пальцами крыла ангела, на столе не было. Генриха так поразило это открытие, что он не сразу понял, что именно сказал ему Бретей:
-- Ваше величество, вы оказываете мне большую честь, но я не чувствую в себе склонности к придворной жизни. Мое призвание служить вам на полях сражений...
Король смотрел на молодого офицера, не веря ни глазам своим, ни ушам. Если бы речь шла о провинциале, он мог бы решить, будто молодой человек не понял. Но Бретей, который был образцовым придворным еще при его брате и, строго говоря, никогда не отличался особой щепетильностью, не мог не понять смысл его слов. Ответ шевалье означал одно -- решительный отказ. Но отказывать королю было несказанной дерзостью. Нет, не дерзостью, поправил себя король, преступлением.
С минуту Генрих разглядывал наглеца, размышляя, что лучше, приказать отправить ослушника на веки вечные в Бастилию или без затей перерезать ему горло. Если бы в прихожей как обычно толпились его юные друзья, его величество, возможно, и поддался бы искушению разделаться с негодяем раз и навсегда, но сейчас, оставшись в одиночестве, Генрих получил возможность задуматься, к чему приведет его прихоть. Ни к чему хорошему, -- догадался король. Пару месяцев назад он уже пытался проделать нечто схожее с кузеном Жоржем, и в результате этих попыток кузен отправился в Рим и по убеждению матушки мог доставить ему там немало хлопот. Если же вспомнить, что Жорж некогда весьма благоволил этому наглецу...
И все-таки Генрих не собирался оставлять дерзость Бретея безнаказанной. Как истинный сын своей матери, его величество быстро пришел в себя и улыбнулся.
-- Служить мне на полях сражений -- это прекрасно. Я счастлив, что среди моих подданных встречается подобная доблесть. Ее высочество достаточно поведала мне о ваших подвигах, полковник, и я нахожу, что они достойны награды. Я возвращаю вам Бретей, граф. Однако здесь есть одна тонкость. Некогда король Карл Седьмой лишил вашего предка графского достоинства за участие в заговоре, -- почти с нескрываемым удовольствием проговорил Генрих. -- И если я сделаю вас графом де Бретей, это будет означать, что мой предшественник был неправ и что заговора вовсе не было. Я не могу нанести подобный удар престижу государя, Бретей, но коль скоро вы заслуживаете награды, я возвожу в графское достоинство Саше. Отныне вы граф де Саше, шевалье де Бретей. Примите мои поздравления, полковник.
Молодой человек побледнел. Быть лейтенантом, капитаном и даже полковником де Саше было нормально. Быть графом де Саше было глупо. Но быть графом де Саше и шевалье де Бретеем -- было и вовсе абсурдно. "Меня засмеют", -- обреченно понял офицер. Новоиспеченный граф смотрел на короля и думал, что Валуа всегда отличались редкой мстительностью и мелочностью.
От Генриха не укрылось замешательство молодого человека и на душе полегчало. Дав понять "счастливому" дворянину, что аудиенция окончена, король отмахнулся от молодого человека словно от назойливой мухи и повернулся к нему спиной. Александр склонился перед этим свидетельством королевской немилости и вышел из кабинета. Напрасно граф де Саше утешал себя тем, что титул есть титул, даже если от него на целое лье разит до отвращения новым гербом -- каким образом он добрался до дворца Релингенов, Александр не помнил. Разгневанная Аньес ждала объяснений.