Мы и раньше делали дерьмо со многими людьми. Гораздо худшее дерьмо, чем приказывать им стоять под ледяным дождем всю ночь. Но они так или иначе это заслужили. Всегда было что-то, на что я мог указать и сказать: "Вот почему". Но Татум? Она никому ни хрена не сделала. Всего лишь родилась от подонка. И я мог понять это. Если мы собирались понести наказание за преступления наших отцов, то мне было суждено гореть в аду целую вечность, а потом еще немного.
Но мне не было смысла говорить это Сэйнту и Блейку прямо сейчас. Блейк был зол и опечален, и это было справедливо. И каким бы хреновым это ни было, я предпочту увидеть, как он танцует в знак победы, чем пытаться остановить его от того, чтобы все зашло слишком далеко с новенькой девушкой. Если ее жертва требовалась для того, чтобы исправить зло, которое было причинено ему, тогда это было прекрасно. Я бы сам прикончил ее, если бы верил, что это принесет ему облегчение. Он слишком много раз делал для меня все возможное, и я просрочил расплату.
А Сэйнт… Что ж, Сэйнт нуждался во власти, как шлюха в сексе. Ему нужно было подчинить всех вокруг себя. Он должен был чувствовать, как вес его огромных яиц тянет его вниз, когда все остальные кланялись главарю. В этом отношении он не был похож на меня и Блейка. Мы были сломлены жизнью и людьми, которые так или иначе втянули нас в это. Сэйнт родился сломленным. Как будто ему не хватало какой-то жизненно важной части. И из-за этой пустоты его снедали голод и потребность заполнить эту пустоту. Он питался болью и страданиями других, потому что изо всех сил старался вообще ценить эмоции других людей. Большинству эмоций было трудно дать ярлык, трудно чувствовать, если они не были твоими собственными. Но боль? Настоящая, искренняя агония сердца? Он почти ощущал ее на вкус, когда делился ею с кем-то. Клянусь, если бы демоны существовали, Сэйнт был бы тем, кто пожирает души.
Иногда я задавался вопросом, найдет ли он когда-нибудь то, за чем охотится. Когда-нибудь утолит ли этот голод. Или это в конечном итоге поглотит и его тоже. Но не при мне. Все время, когда Сэйнт нуждался в жертвах, я был рад предоставить их. У меня был талант к этому. Вынюхивать кого-то достаточно извращенного и грязного, чтобы привлечь внимание Ночных Стражей. Именно так я впервые понял, кто такой Монро, хотя, конечно, я никогда не использовал это таким образом против него.
Как это ни печально, наш тренер был третьим и последним человеком в мире, которого я по-настоящему считал другом. Который по-настоящему знал меня. Он увидел моего монстра и помог мне накормить его. И я тоже видел его. Как и остальные, даже если они этого не признавали. Вот почему они никогда не нарушали его правил, позволяли ему устанавливать законы в своих классах и на поле. Я даже не был уверен, что Сэйнт понимал, что он позволяет тренеру так часто указывать ему, что делать. Но он справился. Он вставал в очередь по свистку, как и все мы.
И почему? Не то чтобы была какая-то разница между его положением и положением других учителей; Сэйнт мог бы давным-давно держать его под каблуком, если бы захотел. Так или иначе. Я сомневался, что он смог бы запугать Монро и заставить его подчиниться, но он так же часто использовал свои деньги и влияние как оружие. Его мама возглавляла школьный совет, он мог бы забрать у него работу. Но он этого не сделал, он играл с ним в мяч. Потому что, заметил Сэйнт это или нет, в этой школе был четвертый монстр, и нас тянуло к нему так же, как и друг к другу. Только его служебное положение мешало ему установить с нами полноценный контакт.
Над головой снова прогремел гром, и, клянусь, стены гребаной церкви содрогнулись от мощи бури.
На том пляже не было никакого укрытия. Вообще ничего, кроме этой скалы.
Если Татум Риверс все еще была там, то она промокла насквозь и рисковала получить переохлаждение. А если бы это было не так, то я мог только представить, что Сэйнт сделал бы с ней в наказание.
Она дала клятву, пообещала себя нам, отдалась добровольно. Даже если ее глаза все это время горели неприкрытым отвращением. И я не испытывал отвращения к идее обладать этой девушкой. Принимать за нее каждое незначительное решение, иметь ее в полном моем распоряжении. Это был порыв.
Сделка ясно давала понять, что секс исключен, и я был рад этому. Я не хотел, чтобы девушка сосала мой член, потому что ей приходилось. Я хотел, чтобы она стояла на коленях и умоляла об этом, потому что ей просто чертовски сильно нужно было попробовать меня на вкус, чтобы это воспламенило ее. Я хотел, чтобы она почувствовала, что умрет, если не узнает, каково это — чувствовать, как моя плоть прижимается к ее, или как мое имя срывается с ее губ в экстазе.