Вскоре в Одессе стали обстреливать и подрывать полицейские участки. Пострадал и участок, где работал Володя, поэтому его кабинет перевели в главное управление городской сыскной полиции, в котором усилили охрану. Там они с Полипиным и работали.
По приказу Гиршфельда главной задачей становилось подавление гражданского сопротивления военными методами. Это означало открытый террор в городе и стрельбу без предупреждения. Из военного гарнизона выделялись специальные отряды, которые должны были патрулировать улицы.
Вторым приоритетным заданием Гиршфельд назвал полную ликвидацию уличных банд. Для этого применялся опять-таки метод военного террора. По законам военного времени предлагалось проводить короткий трибунал и сразу расстреливать всех, кого полиция заподозрит в причастности к криминальным бандам.
– Расстреливать на месте всех! Протоколы напишем потом, – говорил Гиршфельд, – только так мы покончим со всей этой нечистью, со всеми этими королями Молдаванки, которые возомнили себя законной властью в городе!
Полиции совместно с жандармами предлагалось устроить такой кровавый террор, чтобы больше никто не смел выходить с грабежами и стрельбой на улицы. Все это говорилось абсолютно безаппеляционным тоном, и Володе хотелось схватиться за голову. Он уже понимал, что грабежи не прекратятся до тех пор, пока в городе не прекратится голод, ведь большая часть населения Одессы и абсолютно вся Молдаванка живет в такой нищете и отчаянии, что для многих семей вооруженный грабеж часто единственная возможность выжить.
Но, похоже, в полиции никто не собирался это понимать. Город уже захлебывался от кровавого террора с обеих сторон – жандармы уничтожали криминалитет, а уличные банды с Молдаванки, в свою очередь, уничтожали жандармов.
Ну а Полипину и Володе было дано личное распоряжение Гиршфельда подготовить все документы по делу Ивана Гекатова, так называемого Людоеда, на суд, который должен был состояться в феврале.
– Дата суда уже назначена, – сказал Гиршфельд, – и нет никакого сомнения, что приговором будет повешение. Я не потерплю никаких проволочек. Мы должны показать всему городу, что боремся с преступностью не только на словах, но и на деле. Людоед должен быть повешен. И повешен до того момента, когда в городе начнутся серьезные уличные бои. Суд назначен на 25 февраля, и до 15 февраля дело должно быть полностью закрыто. Я жду от вас все документы, оформленные, как полагается по закону. Учтите: поблажек больше не будет, никому, ни по какому поводу. Будет проволочка – оба пойдете под военный трибунал.
Так Гиршфельд намекал на изменившееся положение Володи, который больше не был племянником губернатора, а стал одним из рядовых полицейских офицеров.
Вечером, впервые за столько дней, Володя зашел к Тане. Но ее дома не было. Дверь открыла Лиза и, смущаясь, сказала, что Таня пошла навестить свою подругу детства, но очень скоро придет. Володя вернулся к себе и стал писать стихи, и писал их до тех пор, пока Таня не постучала в его дверь. Разрумянившись на морозе, она была невероятно красивой, и Володя понял, как страшно по ней скучал.
Пытаясь согреть, он взял ее руки в свои и нежно поцеловал ее пальцы – самые прекрасные на свете. Таня засмеялась и отняла руки.
– Ты заставишь меня жалеть, что я пришла к тебе, – кокетливо сказала она.
– Никогда на свете! Просто… Я так сильно скучал.
– Я тоже.
Внезапно Володя понял, что ее слова – не пустой звук. В глазах Тани появилось что-то новое, они сияли как огромные далекие звезды, отражая в себе целый мир. И в этом мире центральной фигурой был он, Володя. Впервые он понял, что Таня смотрит на него не просто так, что он дорог ей, дорог по-настоящему, и это внезапное открытие вдруг наполнило его душу таким ликованием, что он едва не потерял сознание от этого внезапного счастья.
Дальше все произошло как-то очень естественно и быстро. Огромные глаза Тани вдруг оказались совсем близко от его лица, а губы впились в его губы с такой силой, что от сладости и страсти этого поцелуя у него свело дыхание. Никогда в жизни никто его так не целовал! Безумная любовь к Тане превратилась в сияющий костер страсти, и эта страсть захватывала его целиком.
– Не надо было сюда приходить, – Таня отстранилась от него, волосы ее были растрепаны.
– Но я люблю тебя! Я так сильно люблю тебя… – голос Володи дрожал.
– Я знаю. Ты тоже мне очень дорог.
– Ты любишь меня? Скажи! Ты тоже меня любишь?
– Люблю, – ответила Таня тихо, и Володя вдруг почувствовал какой-то страх, который не мог объяснить. В этом слове, которое должно было наполнить его небывалым счастьем, вдруг послышалась какая-то угроза…