– Таня, – Лиза легонько тронула ее за рукав, – что за людей-то делать? Они волнуются.
– Людей надо отпустить, – Таня быстро пришла в себя, – скажи, что порядок. Все хорошо.
– А за этого типа что сказать?
– Скажи, что сосед. Недавно, мол, познакомились, общаюсь для конспирации. А вообще поцелует замок и пролетит, как фанера над Парижем.
– Ребята видели, что он фараон.
– Ну да. Сосед-фараон, разве это не здорово? Где Гека? Ты его видела? – сменила Таня тему.
– Так он же после десяти вечера обещался прийти, – удивилась Лиза.
– Ладно. Сбегай купи икры и шампанского. Потом иди к бабушке. Как она там?
– Да все в порядке. Ты не волнуйся. Днем сиделка целый день была. А вечером я ее сменю.
– Хорошо. Японец сказал, дня три не выходить на Дерибасовскую. Значит, держим четыре дня – для конспирации.
– Тань… А он что, решил, что тебя грабануть хотят? – уточнила Лиза.
– Точно.
– Вот смешно-то! – она засмеялась.
После того как благодаря Тане Лиза ушла с Дерибасовской, к ней вернулась жизнерадостность и появился вкус к жизни. Она стала теплым, приятным человеком – таким, каким всегда была в душе. И теперь искренне смеялась над этим (с ее точки зрения) анекдотом.
Но Таня не смеялась. И когда Лиза ушла, она все продолжала молча и тихо сидеть в темноте.
Глава 14
Литературные разговоры о войне. Планы старшего Сосновского. День рождения графа Чарторыйского. Сюрприз от Людоеда. Облава на Молдаванке
Так же, как в первый раз, в комнате на Ришельевской дым клубился под потолком. И от шума разговоров не слышно было даже собственных шагов. Как всегда, пришло много людей, и Володя рассматривал уже знакомые лица.
Олеши не было. От журналиста Пильского, с которым Сосновский виделся несколько дней назад, давая информацию для очередного материала, он узнал, что тот пропил очередной гонорар и его выгнали с квартиры. Ночуя на улице, Олеша промерз, и сейчас находится в больнице, пытаясь лечить воспаление легких одновременно с приступами белой горячки, которая либо мучила его на самом деле, либо он ее искусно имитировал к вящему удовольствию всего медицинского персонала.
Все остальные лица были те же – Володя разглядел (вернее, сперва услышал) громогласного Ревенькова с новым миром и всех прочих, которые, не удосужившись толком расслушать слова собеседника, громко кричали свое во весь голос.
В этот раз говорили не о литературе. Говорили о войне. И сюда дошли страшные новости из Санкт-Петербурга. Прежний мир был похож на хрустальный шар, подвешенный над острыми камнями на тоненькой нити. И в любой момент эта нить могла оборваться, а шар – рухнуть вниз, на острые камни, и расколоться на самые мелкие куски.
С первых же слов о Петербурге сердце Володи мучительно сжалось и он весь покрылся словно бы защитной броней из железа, не позволяющей проникать внутрь, под нее, чужим словам. Для него Петербург был совсем не тем, чем для этих людей. И новости оттуда он пропускал через кровь своего сердца.
– А я считаю, что настоящий писатель обязательно должен побывать на войне, – говорил его знакомый Катаев, занимая место в центре возле стола, – война позволяет на все взглянуть другими глазами. Литература без войны немыслима. И если начнется серьезная заварушка, я обязательно поеду на фронт.
– Войну надо было давно прекращать! Посмотрите только, к чему это все привело! – грохнул кулаком по столу какой-то лысый толстяк, но его тут же оттерли в сторону, а под потолком загудел Ревеньков о разрушении старого мира, ему вторил хор прочих голосов.
– Володя! – обрадовался Катаев, протягивая ему руку. – Неужели в эти дни вы ничего не пишете о войне? Быть того не может! Ни за что не поверю.
– Ненавижу войну, – вырвалось у Володи, и так получилось, что эти слова вдруг попали в паузу и прозвучали в полной тишине.
– Вы это несерьезно, – усмехнулся Катаев, – как же вы собираетесь стать писателем?
– Писатель пишет о жизни, а война – это смерть. На войне писатели не нужны, – отрезал Володя, – тем более такие, которые призывают к войне.
Все заговорили одновременно, и какой-то жгучий брюнет подступил к Володе с кулаками:
– А как же патриотизм нашего оружия? Как же государь император? Как же долг отечеству и жизнь за царя?
– Да пошел он куда подальше, ваш император и царь! – вдруг выкрикнул Володя. – Нет никакого отечества, нет никакого долга! Есть кучка предавших всех крыс, которые бегут с тонущего корабля! Разве вы до сих пор ничего еще не поняли? Этими громогласными ненужными лозунгами нас бросили сюда на смерть! Не будет никакого нового мира! И старого больше не будет! Да прозрейте же наконец! Никакой доблести, только голод и боль. Будут уничтожены наши дома, а воспоминания детства сотрут с лица земли! Все будет перемолото адскими жерновами машины, для которой не существует вашего нового мира, вашей литературы да и вас – жалких кротов, копошащихся в земле. О какой войне вы говорите? Это будет не война, а сплошное убийство. И если вы думаете, что за ваши сопливые лозунги вас кто-то пощадит, то вы напрасно так думаете – вас никто не пощадит!..