Все начали кричать одновременно, обвиняя Володю во всех смертных грехах. «Красный! Анархист! Царский шпион! Сектант!» – своей речью, построенной довольно бессвязно, Володя почему-то успел насолить всем присутствующим. И они не могли простить ему того, что Володя высказал вслух то, о чем поневоле, не признаваясь себе, думал каждый из присутствующих.
Рядом с Володей возник Пильский, покровительственно потрепал его по плечу:
– Не обращайте на них внимания! Поорут и перейдут на другую тему. Тем более, знаете пословицу? Кому война, а кому мать родна.
– Я слышал, – устало вздохнул Володя.
– Печально, что на фоне всех этих событий мы больше не говорим о литературе. А знаете почему? На самом деле каждый из нас боится крушения старого мира и думает, как выжить в новом.
– Я не хочу выживать.
– Вам придется. Катаев, например, делает ставку на военную карьеру. Он довольно предприимчивый молодой человек, помяните мое слово – далеко пойдет! Победят красные – он пойдет в Красную армию и будет восхвалять красную власть. Победят белые – он пойдет в императорскую армию и будет петь хвалу царю и отечеству. А видите, вон сидит тихий такой молодой человек? Это Николай Корнейчуков. Так он уже сейчас сотрудничает и с белыми, и с красными газетами, чтобы успеть заранее подготовить свое будущее. Тоже, как и Катаев, далеко пойдет. А вам не надо принимать все это так близко к сердцу. Лучше живите своей собственной жизнью. Что вам до той войны?
– Как раз есть что, – мрачно сказал Володя, вспомнив, что именно солдаты-дезертиры разгромили его родной дом. Пильский словно прочитал его мысли.
– Что бы ни произошло, вы этого уже не исправите. Придется только принять и жить так, как будто прошлого у вас нет.
Но Володя не хотел так думать. И когда Пильский отошел, оставив его в одиночестве, он думал о своем новом прошлом – о глазах девушки по имени Таня, от которых он не мог отвести взгляд. Эти глаза разворотили всю его душу, но, несмотря на причиненный ущерб, сделали его настолько счастливым, что с этим Володя готов был перенести все, что угодно, – даже разговоры о войне.
– Не печальтесь. Я слышал всё, что вы говорили, – рядом с ним вдруг появился художник Грановский, которого Володя не разглядел в этой толпе, – вы говорили достаточно правильно. Многие думают о несостоятельности власти, но не решаются сказать.
– Что толку, – усмехнулся Володя, – теперь они думают, что я красный. А я ненавижу красных так же, как и белых. Вообще все цвета. Всё это цветовое разделение выдумали идиоты. В нем нет никакого смысла. Как и в этих вечерах здесь.
Грановский промолчал. Тут только Володя увидел, что художник выглядит осунувшимся и бледным, и у него очень усталый вид.
– Как ваши дела? – спросил Володя. – У вас всё хорошо?
– Честно говоря, не совсем. Матильда болела, и болела серьезно. Долгое время диагноз не мог определить ни один врач. Но наконец попался хороший специалист. Выписал ей специальную микстуру. Слава Богу, что в аптеке Гаевского ее делают. Ее надо покупать каждые два дня. Так и мотаюсь теперь – дом, мастерская, заказчики, аптека Гаевского. Хорошо хоть, Матильда идет на поправку. А то я тут с ума схожу.
– Ей лучше?
– Да, слава Богу.
– Я могу как-нибудь зайти к вам, навестить?
– Мы будем только рады. В последнее время у меня столько работы, что у нас почти не бывает гостей. А что слышно в вашем полицейском ведомстве? Поймали наконец Людоеда?
– К сожалению, нет.
– Понимаю. Вам сейчас не до этого. Город сходит с ума. Признаюсь вам по правде, как другу: и меня лихорадит. Всё думаю: а может, взять Матильду, да уехать отсюда? Но потом останавливаюсь – а вдруг это не выход? Вдруг ничего страшного не произойдет? А потом – снова думаю об отъезде. А вы что думаете?