– Не знаю. Город действительно сходит с ума. Каждый день у нас столько убийств и ограблений, что поимка Людоеда уже теряет свою остроту. Конечно, его надо поймать. Но никто из нас не знает, что будет дальше. Может быть всё, что угодно.
– Как это вы верно сказали – может быть всё, что угодно! – Грановский поднялся с места. – Что ж, мне пора. Боюсь надолго оставлять Матильду одну. Заезжайте к нам в любое время.
И, пожав руку Володе, он быстро исчез из комнаты на Ришельевской. Володя снова прислушался к голосам. Война, политика, безвластие, война, война. И каждый, не обращая внимания на собеседника, упорно говорил о своем.
Володя тихонько встал с дивана, в углу которого провел последний час, и незаметно вышел из комнаты. Его никто не останавливал.
Холодный ночной воздух взбодрил его мысли. Всю дорогу до дома он беспрерывно думал о Тане. Именно такую девушку Володя искал всю свою жизнь. Это была девушка его мечты, любовь с первого взгляда, уникальный подарок богов, даровавших бессмертие любви его душе! Млея от счастья, он летел как на крыльях, и путь ему освещало лицо Тани – сияющее перед ним в темноте.
Ослепительно сверкающие хрустальные люстры заливали бальный зал ярким огнем. Отражаясь от золотой лепнины потолка, от позолоченной отделки стен, это сияние, слишком яркое даже для огромного праздника, превращалось в отдельно живущее облако, которое плавало по залу, окрашивая в яркие отблески света всю атмосферу торжества.
Праздновали день рождения графа Чарторыйского, и особняк на Екатерининской – величественное, грандиозное строение, одно из самых красивых в городе – сиял всеми мыслимыми и немыслимыми огнями. Торжество должно было праздноваться с размахом. День рождения графа приходился как раз на субботу середины декабря, и по этому случаю граф решил устроить грандиозный прием, о котором еще долго должны были говорить в городе.
Граф Чарторыйский был тщеславен и думал, что этим торжеством войдет в историю. Но, конечно, это было не так. Истории было не до графа Чарторыйского с его днем рождения, а на фоне последних мрачных событий, еще более усугубляющихся беспорядками в городе, голодом и разгулом преступности, организация торжества могла выглядеть как настоящий вызов общественному мнению. Как ни объяснял полицеймейстер графу, как ни просил устроить торжество поскромней, тот был непреклонен. А так как богатый и знатный род Чарторыйских был очень уважаем в Одессе и имел немалое влияние на ее жизнь, главный полицеймейстер выделил специальный отряд полиции, который должен был охранять торжество.
Вооруженные полицейские оцепили особняк на Екатерининской. Охрана была поставлена сверху донизу. Меры безопасности были такими, что и мышь не проскочит, и у полицейского начальства немного отлегло от сердца.
Граф же не думал ни о чем подобном, всецело отдавшись подготовке к торжеству. Он был очень богат. В их роду золото всегда текло рекой, а последние спекуляции графа на бирже еще увеличили и без того его огромное состояние.
Самые дорогие вина и коньяки, лучшие закуски, шеф-повар, выписанный специально из Парижа, армия официантов, свежие цветы из оранжереи (белоснежные лилии и ярко-красные розы в декабре), толпа всевозможных декораторов, которые украшали и без того красивую отделку особняка, и целый полк слуг, с утра до ночи чистящих, протирающих пыль, моющих, убирающих всё до мельчайшей паутинки – такой была подготовка к грандиозному приему.
Приглашены на него были все знатные и известные особы города. Сам граф лично объехал наиболее влиятельные дома, не обойдя вниманием никого. К своему огромному удивлению, Володя тоже получил пригласительный, но потом понял, почему: его пригласили как племянника Сосновского, а не как полицейского чиновника, работающего в следственном управлении в полиции. Но он был так заинтересован слухами, которые вот уже неделю ходили по всему городу об этом приеме, что не мог не пойти.
Накануне торжества Володя имел долгий разговор с дядей, который подтвердил свое намерение бежать из Одессы в случае падения императорской власти и добираться до Парижа, где у Сосновских были дальние родственники. Дядя звал его с собой. Но Володя, пожелав ему удачи, отказался в такой категорической форме, что Сосновский больше никогда не возвращался к этому разговору, как-то странно посматривая на племянника.
Впрочем, дядя всегда считал его странным – и особенно после того, как в его руки попала книжечка со стихами Володи, обнаруженная в одной из облав на студентов. Он прочитал первые строчки и в лоб сказал Володе, что их семейство породило паршивую овцу: дядя всегда отличался прямотой.