— У тебя есть пять дней. Если замешкаешься и не уедешь из Рафтхола, пеняй на себя. Я убью тебя прежде, чем ты обнаружишь мое присутствие.
Шаол стоял с безучастным лицом, весь ссутулившись. Небольшая столовая в покоях, отведенных его отцу, была залита солнечным светом. Вполне уютная комната. Однако Шаол не торопился переступать порог отцовских покоев. За минувшие десять лет это была его первая встреча с отцом.
Правитель Аньеля почти не изменился. Может, чуть поседел. А в остальном он был все таким же обаятельным. Шаол с неудовольствием подумал, что внешне он слишком похож на отца.
— Завтрак стынет, — сказал отец, жестом приглашая сына к столу.
Это были его первые слова.
Плотно стиснув зубы, Шаол вошел, пододвинул стул, сел. Отец налил ему фруктового сока и, не глядя на сына, сказал:
— По крайней мере, мундир сидит на тебе ладно. А вот твой брат пошел в материнскую породу. Долговязый и угловатый.
Слова «пошел в материнскую породу» были как плевок. Шаол внутренне вспыхнул, но не показал виду. Капитан налил себе чая и стал намазывать маслом ломтик поджаренного хлеба.
— Ты так и собираешься сидеть молча? Или все-таки что-нибудь скажешь отцу?
— Что я могу вам сказать?
Губы Эстфола-старшего растянулись в жиденькую улыбку.
— Учтивый сын осведомился бы о здоровье и делах семьи.
— Я десять лет не был учтивым сыном. Не понимаю, почему я должен становиться им сейчас.
Отцовский взгляд задержался на мече Шаола. Оценивающий. Взвешивающий. Шаол с трудом подавил желание встать и уйти. Напрасно он принял отцовское приглашение. Нужно было бы просто сжечь записку, которую отец прислал ему вчера вечером. Но вчера, после того как они с гвардейцами снесли Мюльсона вниз и заперли в камере (советника не держали ноги), король отчитал капитана. Получалось, что Селена утерла нос всей королевской гвардии, выставив их круглыми дураками. Явление Селены и разнос, устроенный королем… все это сказалось на способности Шаола думать связно.
Но какова Селена! Шаол не представлял, как ей удалось выбраться из своих покоев. Караульные не слышали ни малейшего шума. Дверь и окна были плотно закрыты. Когда он стал допытываться у Фалипы, та лишь ответила, что в течение всего вечера дверь спальни оставалась запертой.
Опять у Селены появились какие-то тайны. Она соврала королю, выставив освобождение Шаола как сражение с врагами короны. Тайн было значительно больше. Шаол не представлял, можно ли в них проникнуть. Особенно сейчас, когда одно его появление вызывало ее гнев. Гвардейцы, отправленные им в город, нашли в глухом тупике обезглавленное тело Могилы. Даже когда они докладывали, им было явно не по себе…
— И каковы же твои дальнейшие виды на жизнь?
— Что именно вас интересует? — спросил Шаол.
Он не притронулся ни к чаю, ни к хлебу.
Отец откинулся на спинку стула. Когда-то от этого жеста Шаола пробивал пот. Далее следовал словесный допрос с пристрастием, определялась степень сыновней вины в том или ином прегрешении и мера наказания. Отец наказывал его за каждое проявление слабости, не оставляя за сыном никаких прав на ошибку. Но так было в прошлом. Наверное, отец забыл, что теперь Шаол взрослый человек, подчиняющийся только королю.
— Тебе по-прежнему нравится твое положение, ради которого ты пожертвовал своим правом наследника?
— Да.
— Наверное, это тебя я должен благодарить за то, что мне пришлось сорваться с места и отправиться в Рафтхол. А если эйлуэйцы поднимут мятеж, тогда уже мы все выразим тебе свою благодарность.
Слова отца испытывали его волю на прочность. Чтобы чем-то себя занять, Шаол откусил от намазанного ломтика и принялся тщательно жевать. Он не отвел взгляда и сейчас смотрел отцу прямо в глаза.
В глазах Эстфола-старшего мелькнуло нечто вроде одобрения. Он тоже взял ломтик хлеба, потом спросил:
— У тебя наконец появилась женщина?
Шаол не поддался и на эту провокацию:
— Нет.
— Ты всегда был никудышным вруном, — медленно улыбнулся отец.
Шаол смотрел в окно на голубое небо. В воздухе пахло весной.
— Ради твоего блага, надеюсь, она знатного происхождения?
— Ради моего блага?
— Тебе, возможно, плевать на чистоту рода, но ты — один из Эстфолов. Мужчины нашего рода не женятся на кухонных девках.
Шаол хмыкнул и упрямо тряхнул головой:
— Я женюсь на ком захочу, и мне будет все равно, кто она: кухонная девка, принцесса или рабыня. И вас это ничуть не касается.
Отец сложил руки перед собой. Несколько минут он молчал.
— Мать по тебе скучает. Хочет, чтобы ты вернулся домой.