Какая она неловкая, ну вот, теперь рассыпала все ноты учителя. Но он, конечно, не разозлится, а лишь улыбнется ее нескладности. И Вилли присела, чтобы собрать все страницы.
На полу, среди нот, лежало недописанное письмо. Какой родной и знакомый почерк. Он писал своей жене. Что может быть общего у такого возвышенного великого человека и приземленной простой женщины? «Как любопытно. Учитель не рассердится, если я прочту», — подумала Вильгельмина. У них ведь нет секретов друг от друга, и она бы с радостью дала ему прочесть любое свое письмо.
«Моя дорогая и любимая Августа, сердце рвется к тебе, но ты знаешь, что единственная возможность оплатить достойную жизнь тебе и детям — наша маленькая певчая птичка. Мое вынужденное пребывание вдали от тебя доставляет мне невыносимые муки, но ты же знаешь, что она отказывается выступать, если я не еду с ней. Бедное дитя, не познавшее любви родителей… иногда ее бывает ужасно жаль. Другие бы отдали все на свете ради того, чтобы стоять на этой сцене в лучах свечей, криках «браво» и овациях поклонников. А она абсолютно несчастна от этого всего. Если бы мы так не нуждались в деньгах, я бы вернулся уже сегодня к тебе, моя дорогая, вместо того, чтобы колесить по миру и наблюдать, как бедная девочка каждый раз заставляет себя выходить на сцену».
Вилли сидела на холодном полу в ворохе так и не снятого царского пурпурного платья. Слезы застилали глаза, и она не хотела больше читать. Как можно поверить в это все… значит, и учитель тоже никогда не любил ее… она просто средство… И тогда, много лет назад, он был восхищен не ее голосом, а открывающимися возможностями для себя, жены и детей. А она… она умереть была готова ради него, заставляла себя часами репетировать, носить те ужасные серые платья, в которых ходили все девочки его школы. Восхищалась его сдержанностью, которая, оказывается, была отстраненностью. Она жила ради него, чтобы он мог говорить, что воспитал великую певицу… а он думает о жене и детях.
Как же тяжело ей давались эти переезды в трясущихся каретах, но она все терпела ради него и его любви к великому искусству. А оказывается, это все ради того, чтобы его жена могла оплачивать свои счета.
Вильгельмина вытерла слезы. Поправила растрепавшиеся белокурые локоны и вышла к розовощекому импресарио, схватив на ходу приглашение.
— Я еду на прием.
Усач засуетился, пытаясь поначалу делать вид, что почти ничто не вызывает его удивления:
— Сейчас я позову маэстро.
— Не нужно, вы сами проводите меня туда.
Поместье семьи Баричелли было в самом центре Неаполя. Старинные колонны и массивные львы у входа поражали воображение. Девочкой она даже мечтать не смела, чтобы подойти к такому дворцу. Но теперь ее голос открывает перед ней любые двери. Она видела, как приятно удивился ее приезду Альберто. Как улыбнулась его величественная мать. Затараторили наперебой сестры, которым не терпелось поделиться впечатлениями от концерта. Как странно, Вильгельмина получала удовольствие от этого вечера. Сначала она была слегка напряжена, но, видя такое доброжелательное отношение, очень быстро почувствовала себя здесь своей. Хотя даже дома всегда ощущала чужой.
Какая-то пожилая тетушка с унизанными перстнями костлявыми пальцами делилась своими воспоминаниями:
— Я помню графиню, мать Альберто, еще совсем девочкой. А эту диадему, что сегодня венчает ее прическу, так любила носить его бабушка. Подумать только, старая графиня сменила трех ювелиров, пока один, наконец, согласился сделать все, как она хочет, и соединил рубины с изумрудами. В этой семье всегда делают, как считают нужным сами. За это я особенно люблю этих Баричелли. Хотя так думают не все. Вот взять хотя бы старую баронессу Перенелли…