По уму, надо бы ее четвертовать, а куски тела развесить у городских ворот, чтобы каждый вхожий и заезжий знал, чем заканчивается сопротивление. Но — нельзя. Велика вероятность новых бунтов. А новые бунты — это дальнейшее разорение земель. Это погубленные и сбежавшие холопы. А кому нужны разоренные безлюдные земли? Невыгодно.
Достаточно вырвать Марфе-посаднице ее ядовитые зубы.
Ее зубы — деньги и люди. И то, и другое она уже потеряла.
Когда все уляжется, дойдет и до нее очередь.
Великий князь поежился от холода, кутаясь в соболий воротник, и вдруг обнаружил, что Холмский до сих пор здесь.
— Что-нибудь еще?
Тот помялся.
— Да, великий князь. Ночью из-под стражи сбежали семь барчуков. В основном младшие сыновья бояр из Совета Господ. Мы их искали, но не нашли. Видимо, уже выбрались за стены. Нужно окрестные леса прочесать. Моя поместная конница в этом ничего не смыслит. Дозволь чердынскую или устюжскую сотню взять. Там охотников много. В лесах от них больше толку.
Иван, подумав, недовольно отмахнулся.
— Забудь. Если ты их в городе не поймал, в лесах тем более не найдешь. Младшие боярские сыновья? Невелика потеря. Сами в лесах сдохнут. Или до своих далеких волостей доберутся. Там их и поймаем.
— Слушаюсь, государь, — Холмский, наконец, склонил голову, как полагается.
— Свободен. И передай страже, чтобы до утра меня не беспокоили.
По губам Холмского скользнула ухмылка. Он видел закутанную с ног до головы фигуру, которую тащили в великокняжеские покои двое особо приближенных. И кажется догадывался, кого под этими тряпками спрятали.
Дверь за ним тихо закрылась.
Иван остался один.
Он еще долго вглядывался в окончательно усмиренный город, островерхие крыши ремесленных изб, расписные стены боярских теремов, пустые улицы, где изредка показывались одинокие силуэты горожан да проносились с гиканьем московские конные разъезды. В памяти всплыли слова договора. «Не быть в Новгороде ни вечевому колоколу, ни посаднику, а быть токмо власти государя, как на Москве поставлено.»
Гигантские земли от ливонских берегов до Югорского Камня, полные пушного зверя. Студеные моря с рыбьим зубом, что шел у ганзейских купцов на вес золота. Неведомые полночные страны, где золото и самоцветы лежали россыпями. Все это теперь отходило ему в полноправное владение.
Взгляд скользнул дальше, за городские стены, туда, где черный лес подходил к посадским окраинам. Ивану вдруг показалось что меж голых деревьев мелькнули силуэты нескольких всадников.
Один из них осадил коня.
Их разделяло расстояние в несколько поприщ, но Иван вдруг отчетливо понял, что всадник смотрит прямо на него.
Тот медленно поднял вверх руку.
Это не было приветствие. Это был жест угрозы.
Великий князь хмыкнул и закрыл окно. Какой-то бред в голову лезет. Пора уже заняться более приятными делами.
Он отворил низкую резную дверь и, склонив голову, шагнул в опочивальню.
Девушка стояла посреди комнаты.
Увидев его, она замерла, как статуя.
Сейчас на ней была только короткая нижняя рубаха, расшитая фряжскими кружевами.
Большие, чуть раскосые глаза (наследие прабабки, вывезенной из Югры) были широко распахнуты. Волны распущенных белоснежных волос (достались от другой прабабки, свейской принцессы, захваченной прадедом-ушкуйником при разорении Наровы) скрывали голые плечи и водопадом падали до поясницы.
Великий князь не был сильно охоч до бабьей ласки, и жен себе выбирал по государевым соображениям. Но эта девка занозой вцепилась в его душу. Еще три года назад, увидев ее в свой прошлый приезд, Иван решил, что она будет принадлежать ему.
С тех пор она стала еще краше. Высокая, всего на голову ниже великана-князя. Аккуратное лицо с точеным носиком, нежной, будто светящейся, кожей и немного выступающими скулами. Сквозь тонкую ткань рубахи проступали округлые налитые формы.
Он шагнул к ней.
Убрал с ее плеч волосы, медленно провел ладонью по шелковистой щеке и приподнял за подбородок застывшее личико.
В ее глазах вдруг сверкнуло что-то едва уловимое. Страх? Ненависть?