А потом пришла злость. На себя. Вот дурочка! Расклеилась! Будто непонятно было с самого детства, что ей в этой жизни не на кого рассчитывать! Она сама, только сама способна решать собственные проблемы. Ни один взрослый, даже кровный родственник, не справится с этой задачей.
— Я — лед, — неожиданно шепнули губы. — Закаленный лед.
Сосредоточившись на клокочущем внутри гневе, Мари перевернулась на живот. Тело заболело невыносимо, головокружение и тошнота усилились. Но стихийница продолжала двигаться. Кусая губы до крови, встала на четвереньки. Остановилась на пару минут, чтобы дать себе отдышаться. Попыталась, держась за стену, подняться на ноги. Но не смогла. Рухнула обратно на пол, больно ударившись коленями и подбородком.
— Я — лед, — снова повторила Мари. Но уже плаксиво. Жалобно.
Вторая попытка принять вертикальное положение закончилась столь же печально, как и первая. Пришлось прекратить калечить себя и попробовать добраться до двери ползком. Задача оказалась проще, хотя дело и продвигалось медленно. Мешала подступающая к горлу рвота. Приходилось замирать, высоко поднимать голову и дышать глубоко-глубоко.
Достигнув цели, стихийница лишь удостоверилась в том, в чем и так не сомневалась: дверь была крепко заперта. Тогда, продолжая двигаться на четвереньках, девушка обследовала темницу. На боль и мольбы собственного организма остановиться, внимания не обращала категорически. Держаться помогала все та же злость. Казалось, стоит сдаться, жизнь оборвется.
Но, в конце концов, перестать геройствовать пришлось. Дела закончились. Собственному упрямству Мари объяснила вынужденную остановку просто — настало время подумать и решить, что делать дальше. Прислонилась спиной к сырой стене, запрещая себе ложиться и отключаться. К сожалению, удар по голове всерьез сказался и на способности к анализу. Мысли напоминали мед. Текли, как струйка золотистого лакомства с большой деревянной ложки — медленно и вязко.
«Кто мог причинить мне зло?» — крутилось в гудящей голове, пока глаза предательски закрывались, пытаясь дать воспаленному мозгу отдых — желанный, но опасный.
Подозреваемых набрался целый ворох. Начиная с одного из предполагаемых отцов — Рейма Норды, и заканчивая Осенним Королевским семейством. Также имелся зуб на юную стихийницу у Роксэль Норлок. А больше всех поквитаться захотели бы Королева Весны с прихвостнем Фином, узнай о том, что их «замечательный» шпион с самого начала работал на два фронта.
Глаза все-таки закрылись, погружая рассудок в тяжелую полудрему. Привиделась Академия. Главная лестница, высокое окно, вереница яу у крыльца и белые бусинки на полу. Мари снова собирала их в ладошку, чтобы потом нанизать на более плотную нить. На этот раз шаги позади она услышала раньше. Вот только шея задеревенела, а следом и спина, не позволив обернуться и предвосхитить беспощадное нападение.
Сквозь окно, через которое девушка минуту назад смотрела на нервничавшего Яна, донесся противный скрип. Странно. Кареты издают совсем другие звуки. Скорее, похоже на дверь. Но в Академии за их работоспособностью с остервенелой тщательностью следил старик Гловер, регулярно смазывая петли. Упаси небо, хоть одна заскрипит!
— Поднимайся!
Мари распахнула глаза, плохо представляя, где сон, а где явь. Голова болела сильнее, и тошнота усилилась. Взгляд остановился на трех огоньках на старинном подсвечнике. И только потом скользнул выше. На того, кто его держал. С губ сорвался судорожный вздох. Этого кандидата в похитители стихийница даже не вспомнила, а ведь он точно был не менее опасен, чем те, кого она успела перебрать в уме.
Эльмар Герт.
Законный жених и форменный мерзавец, пообещавший однажды посадить ее на цепь. Что ж, он почти воплотил угрозу в жизнь. Ошейника на шее пока не имелось, но сила блокирована, и противопоставить нечего. Ужас отразился на лице во всей красе — без сомнений! Ибо мерзкий сын Зимы победно ухмыльнулся. Сделал несколько шагов назад, поставил подсвечник на пол и вернулся к шокированной и поверженной невесте.
— Предлагаю обсудить ситуацию, — заявил Эльмар, садясь напротив девушки. — Нет, не так, — небрежно поправил он сам себя и криво ухмыльнулся. — Говорить буду я. Ты — слушать. И не перебивать. Не перечить. Ведь ты теперь моя игрушка. Кукла. А куклы не умеют разговаривать. Даже самые красивые и дорогие.