— Верно, — протянула Мари, задумчиво глядя на потрескивающие огоньки свечей. — Но я не сразу увидела. А боковым зрением выхватила. Будто вас там не было, и вдруг появились. Но я сама была расстроена, и решила — померещилось.
Дайра подозрительно прищурилась, но не рискнула задать встречный вопрос. А, Мари успев пожалеть о нечаянной откровенности, продолжила допрос более решительно.
— Когда появился дождь? Не вздумай лгать. А то передумаю и пойду… Нет, не Королю. К Грэму. Но можешь считать, это одно и то же.
Плечи Дайры поникли. Иллара оставался одним из немногих стихийников во Дворце, кого она всерьез опасалась. Достаточно вспомнить, как учитель отправил обеих драить Дворцовое крыльцо, и даже Рейм Норда не посмел предъявлять претензии. Конечно же, Мари прекрасно понимала, что Грэм может изменить отношение к бывшей ученице-неудачнице на корню, едва узнает, кто ее настоящая мать. Но Дайра-то об этом не подозревала. Снова всхлипнула и принялась плаксиво объяснять.
— Впервые я вызвала грозу Летом. Но все началось гораздо раньше. Мой погодный дар сходил с ума весь прошлый год. Помнишь реку в тренажерном зале? А дождь… дождь прошел после того как… — Дайра поежилась, прежде чем решилась произнести вслух самое главное — После того, как я перестала пить папино лекарство.
— К-к-какое лекарство? — Мари придвинулась ближе, боясь пропустить хоть слово. Святые небеса! Кажется, происхождение Дайры не единственная тайна клана Норда. Ниточка (Ситэрра боялась додумать мысль до конца) тянулась в загадке, над которой бились Король и Принцесса.
— Я точно не знаю, — Норди принялась вытирать заслезившиеся глаза, не замечая, что пачкает лицо краской. — Я его всю жизнь пила. Папа сказал, я родилась с поврежденной силой. Но родители скрыли это, чтобы меня не отправили из Дворца на срединную территорию. Стали давать настойку, говорили это старый семейный рецепт. Она жутко горькая на вкус, но приходилось пить по два раза в день — утром и вечером. Когда сила начала шалить, отец велел увеличить дозировку. А лекарство Хорта, наоборот, пить запретил. Сказал, в моем случае оно сделает еще хуже. Сначала мне действительно стало лучше, но потом сила опять взбунтовалась.
— Почему ты отказалась от настойки? — сердце билось, как безумное. Необходима была очень веская причина, чтобы Норди ослушалась отца.
— А ты бы смогла ее пить, после того, что стряслось на церемонии открытия?! — нервы Дайры не выдержали, и девушка заревела в голос.
— Так это ты?! — не поверила ушам Мари. Перед глазами встала свистопляска из дождей и молний, устроенная стихийниками, потерявшими контроль над погодным даром.
— Нет! — Норди отбросила кисть в сторону. — Это мамаша Волонтрэ! Идиотка!
— А?
— Она зачем-то обыскала мою сумку, пока я не видела. Нашла пузырек с настойкой. Решила, что это сироп (они, действительно, по цвету похожи, оба розовые!) и вылила лекарство в бутыль с дурацким рябиновым морсом! А потом еще и меня в воровстве обвинила. Сдался мне ее сироп! Хорошо хоть она не догадалась, почему испортился напиток. Как и все, подумала, что кто-то пытался церемонию сорвать. Зато папа сразу все понял. В таком бешенстве я его еще ни разу не видела. Велел молчать и продолжать «лечится». Но как я могла? После того, что увидела?! Моя настойка изувечила силу других стихийников. Как же тогда она могла помогать мне?!
Мари молчала, не представляя, что сказать заплаканной стихийнице. Несмотря на вечно недовольный вид Рейма Норды, она всегда считала, что дома Дайра обласкана отцом. А на деле он годами издевался над ее погодным даром, пытаясь перекроить под собственные приоритеты. Разумеется, главе столь именитого клана была необходима дочь исключительно с Зимней принадлежностью. К тому же, обман помог скрыть страшное преступление.
— Я боялась отказываться от лекарства, — неожиданно призналась Дайра, теребя черными пальцами подол, на глазах перестающий быть чистым. — Вдруг со мной случится беда. Всю ночь не спала, думала, думала. А потом решила подождать несколько дней. Если почувствую себя хуже, снова начну пить настойку. Вот только все наоборот вышло. Да, я теперь дожди и грозы вызываю и не очень-то их контролирую. Зато краски появились, и злость почти ушла. Не понимаешь, о чем я? Конечно! — Дайра горько засмеялась. — Все всегда говорили: красный, зеленый, желтый. А для меня это был пустой звук! Мама кричала часто, когда вместо голубого шарфа я приносила ей темно-серебристый. Но я не видела разницы! Существовало три цвета — белый, черный и серый. А теперь их много. Как у всех. Ну, а злость… — Дайра несчастно посмотрела на болонку, продолжающую покорно лежать у ног. — В груди словно узел развязался. Иногда и сейчас накатывает беспричинная ярость на всех. Но все реже и реже. Дышать легче стало. Не понимаю, как я раньше жила. А, впрочем, я не знала, что бывает по-другому…