И не может — без помощи Дара. Непослушный чугун поддается не сразу.
— Еще как удивил. — Дядя распахнул калитку и, пропустив меня вперед, неторопливо двинулся следом. — И с тех пор, можно сказать, и не перестаешь…
— Ну, видимо, это у нас семейное. — Я пожал плечами. — Я вот тоже никак не пойму, зачем ты меня сюда притащил. Что за важное дело?
Не то чтобы я был не рад видеть дорогого родственника, однако его появление — внезапное и явно спешное, буквально через несколько дней после того, как я укоротил на голову младшего Морозова, определенно что-то означало.
Только — что?
— Уж простите, господин советник, — буркнул дядя. — А что, дом проведать — это не важно? Родовое поместье, так сказать…
Старик наверняка темнил: он окончательно перебрался в Петербург еще в конце зимы. И тогда же перевез не только Настюшку со всей немногочисленной прислугой, но и даже кое-что из особенно дорогой сердцу доисторической домашней утвари.
Иными словами, в Ростове от родового поместья остались только стены.
— Так и тянет в подвал заглянуть. — Я чуть пригнулся, чтобы ненароком не зацепить макушкой низкий дверной косяк. — У тебя все дела обычно там. И все секреты.
Дядя что-то неразборчиво проворчал за моей спиной. И я тут же почувствовал буквально хлестнувший из него стыд. Разумеется, мне и в голову не приходило в чем-то обвинять родственника — более того, мы даже ни разу не вспоминали оружейный склад, который младший Морозов организовал в подполье усадьбы Острогорских.
И мне оставалось только догадывать, сколько единиц оружия отсюда в конечном итоге досталось тем, кто чуть меньше месяца назад шагнул на улицы Ростова с именем мятежного князя на устах. Вряд ли дядино имя хоть раз всплыло на допросах осужденных по делу об измене, однако он и без того наверняка каждый день ругал себя за глупость.
— Да нет там ничего в подвале. — Дядя будто прочитал мои мысли. И тут же засуетился, разве что не силой утаскивая меня на веранду. — Пусто.
На мгновение показалось, что сейчас на столе появится самовар… Ну, или хотя бы чайник — а за ним чашки с блюдцами, сахарница, вазочка с конфетами, печенье и сушки. Но, похоже, вместо уюта и тихих семейных посиделок меня ждала беседа. Серьезная и вряд ли такая уж приятная — судя по тому, как решительно дядя толкнул меня в плетеное кресло перед тем, как устроиться напротив.
— Ну… Ты как сам? — нетерпеливо поинтересовался он. — Расскажи хоть — а то не звонишь, не пишешь…
— Да не до переписок мне, дядь Костя, — вздохнул я. — Сам понимаешь — то да се, дела государственные. Ты только приехал, считай, а мы в одном только Ростове уже неделю, считай, сидим. Много гадины тут собралось всякой — всех так сразу и не передавишь. А до этого… А хотя — чего я рассказываю? — Я махнул рукой. — Ты будто бы телевизор не смотришь.
— Смотрю. И успехам твоим, дорогой племянник, все никак не нарадуюсь. — В голосе дяди особой радости я, впрочем, почему-то не услышал. Скорее даже наоборот. — Но сюда тебя позвал не за этим.
— А за чем тогда? — поинтересовался я. — Чаем не угощаешь, водки на столе я что-то тоже не вижу…
— Да обожди ты… — Дядя на мгновение замялся — и вдруг указал на фото на стене в коридоре. — Помнишь, кто это такие?
— Ты. И отец мой. — Я ответил, даже не повернув голову. — Ты ж мне сам показывал, когда я только приехал. Тогда, в сентябре…
— Показывал… А где я учился? — продолжал наседать дядя. — А отец где?
— В Тифлисском кадетском корпусе, — ответил я. — Отец — в классической гимназии в Пятигорске, а потом…
— А после корпуса — где?
— Во Владимирском пехотном. — Я закатил глаза. — Дядь Кость, ну правда — что ты за допрос тут устраиваешь?
— Допросом тебя не прошибешь. Что так, что этак… — Дядя тоскливо огляделся по сторонам и выдохнул, опуская плечи и разом становясь чуть ли не вдвое меньше. — Думал, хоть родные стены помогут.
— В чем помогут-то? — усмехнулся я. — Темнишь ты что-то. Если уж надо чего сказать — так лучше говори прямо, без этих самых…
— Если прямо скажу — ты меня, пожалуй, в желтый дом упрячешь. — Дядя поморщился. — Подумаешь — совсем старый из ума выжил.
— А ты за меня не решай. Я не…
— Да все хочу понять — кто ты такой. С виду Вовка. И шрам на лбу, как у Вовки — от того самого крючка на двери. И говоришь, как он, и ходишь так же, хоть и десять лет прошло. — Дядя улыбнулся — и тут же снова сдвинул брови. — А в глаза посмотришь — совсем другой человек. Будто тебе не восемнадцать лет, а все сорок.