– Они всегда щедры и уступчивы, когда им нужна моя помощь. Но их детям не велят играть с Лукасом. Клянусь благостным небом, они уже давно выдали бы меня настоятелю монастыря как ведьму, да, видно, страшатся, что некому станет им помогать в их бедах.
Старая Мэдж умела многое: она заговаривала кровь, сводила опухоли и нарывы, снимала боль наложением рук, умела заглянуть в будущее, знала приворотные зелья, снимала порчу и сглаз. Ее звали, когда роды шли тяжело, бежали к ней, когда заболевал ребенок. Но она была права – те, кому она помогала, давали ей денег, но, когда она появлялась в селении, мужчины гнали ее прочь, грозя спустить собак.
Как-то раз, когда Мэдж сбивала масло, а Анна с рассеянным видом следила за ее движениями, женщина вдруг остановилась и, вытерев руки о передник, сказала:
– Хочешь, я узнаю твою судьбу? Дай-ка руку.
Анна было встрепенулась, но затем отпрянула.
– Нет, нет! Не надо.
– Ты боишься? Думаешь, я и вправду ведьма?
Анна на миг задумалась, но затем отрицательно покачала головой.
– Нет, Мэдж. Я не думаю, что твой дар от дьявола. Но я не хочу. Наверное, я почти счастлива сейчас и мне не хочется думать о том, что меня ждет.
Да, она не чувствовала себя счастливой вполне. Покой, нарождавшееся чувство материнства, долгие беседы с выздоравливающим Филипом, их поцелуи – все это могло быть счастьем. Но свежая рана утраты еще нестерпимо ныла. Слишком мало времени прошло с той поры, как она потеряла отца. Она часто думала о нем, порой даже вела с ним беседы, пытаясь объяснить, почему поступает так, а не иначе. Она спорила с ним, как это бывало при его жизни. И внезапная мысль о том, что его больше нет, пронзала ее ноющей болью. Отец казался ей несокрушимым, вечным, надежным, и то, что его больше не было, не укладывалось в сознании. Анна старалась гнать от себя видение его мертвого, покрытого ранами тела, она помнила его улыбающимся, помнила молодым, помнила с уже посеребренными висками, помнила его пружинистую, как у пантеры, походку. Все это было мукой.
Однажды на закате, когда в лесу гремел птичий хор, она расплакалась, сидя у ложа Филипа. Он лежал тихо, и Анна решила, что он спит. Она сидела, глядя через отворенную дверь на меркнущий среди могучих стволов свет солнца, и изредка всхлипывала, как ребенок, вытирая щеки и нос тыльной стороной руки.
Филип смотрел на нее из-под полуприкрытых век. Анна была ранима, хрупка, одинока. Она изо всех сил старалась быть сильной, и Филип знал, что она будет недовольна, если обнаружит, что он наблюдает за ней. Он видел ее вздрагивающие плечи, нежный затылок под копной высоко заколотых волос. Принцесса Уэльская… Кто защитит ее в этой сваре Роз? И в этот момент он ясно понял, что не может отдать ее им. Какая разница, останется жив Эд Ланкастер или нет? Что с того, что по прихоти рождения ей предназначено жить иначе? Он вспомнил, как она рванулась к нему в «Леопарде», как боялась отпускать. «Мне плохо без тебя», – твердила она вновь и вновь, и он знал, что так и есть. Он понял это, когда стоял, смешавшись с толпой перед собором Святого Павла, чтобы взглянуть на нее. Нарядная, величавая и грациозная, она была великолепна, но оставалась печальной. Поистине, те, кто у власти, рождены не для счастья. Анна же хотела всего лишь быть счастливой. И он мог дать ей это.
Анна притихла, устремив взгляд на закатные лучи за приоткрытой дверью. В гуще кустов подал голос соловей.
– Анна, иди ко мне.
Он уложил ее рядом и, баюкая, прижал ее голову к своему плечу.
– Не думай больше ни о чем, моя дивная фея. И прости меня, я часто бывал неправ.
Она вздрогнула, сделала движение, чтобы подняться, но он удержал ее. И тогда Анна спросила:
– А что если одолеют Ланкастеры? Что если принц Уэльский вернется в Лондон и вновь станет наследником трона? Какое решение ты примешь тогда?
Она замерла в ожидании его ответа. Филип ответил так, как она ждала.