– Для них ты умерла. Теперь ты принадлежишь только мне, как и ребенок, который продолжит род Майсгрейвов. Я готов держать за это ответ перед Богом!
Люди Майсгрейва вернулись спустя месяц, когда Филип уже начал подниматься. Нога еще не вполне срослась, но угольщик сделал ему подобие костылей, и Филип тотчас решил отправиться к Кумиру. Он уже знал, что благодаря Кумиру Анна с Оливером нашли его на поле битвы среди трупов, и теперь непременно хотел повидать любимца.
Филип и Анна стояли под навесом, лаская коня, когда в лесу загремел конский топот, донесся звон оружия и послышались разудалые голоса. Они и опомниться не успели, как поляна наполнилась ржанием взмыленных лошадей, победными криками, лязгом доспехов.
И без расспросов, по одному только виду людей Майсгрейва было ясно, на чьей стороне победа. Хохочущие, горланящие, они все до одного вернулись к господину, лишь кое-кто получил незначительные ранения. У многих чересседельные сумки были набиты добычей, некоторые вели на поводу вьючных лошадей. Привыкнув совершать набеги у себя в Пограничье, нейуортцы не могли отказать себе в этом и здесь.
Они говорили все разом, от них разило потом и вином. Многие из отряда Филипа еще не видели леди Майсгрейв и теперь обступили ее, ухмыляясь и разглядывая с простодушным любопытством.
«Боже мой! Сущие дикари!»
Она властно прикрикнула на них, требуя, чтобы говорил кто-то один. Ратники притихли, удивленные тем, что она командует, когда сам сэр Филип молчит. Майсгрейв же расхохотался и взял Анну под руку.
Вперед, улыбаясь в бороду, выступил Освальд Брук. Его внушительный живот, обтянутый кожаным колетом, нависал над поясом с золотой пряжкой.
– Ну, что я вам говорил, парни? Это вам не Меган Перси, хотя та и была северянкой из Нортумберленда, а эта из Южной Англии. Добрая хозяйка будет в Гнезде Орла!
Лишь позднее, когда они откупорили привезенный с собой бочонок с незнакомым итальянским вином, которое называли «фраскати», да отправили одного из ратников с сыном угольщика в селение купить свинью поупитаннее, они наконец поведали о кровавой битве в Глостершире.
Говорил Освальд Брук, пользовавшийся в отряде Майсгрейва непререкаемым авторитетом.
– Королева Маргарита с сыном направлялись в Уэльс, где к ней должны были присоединиться отряды Пемброка. Но горбатый брат короля Ричард оказался малым хоть куда. Он стрелой примчался в свое графство и не дал ланкастерцам войти в город Глостер. Им пришлось задержаться, а когда они снова двинулись в путь, тут уж мы загородили им дорогу. Их было великое множество, Господь тому свидетель. Их копья были что тростник на берегах Твида, а их палатки могли бы составить целый город. Однако король Эдуард показал, на что способен. Милость небес была на его стороне. Он, как и под Барнетом, повел бой пешим, и лишь в конце сражения, когда удача уже склонилась на его сторону, пустил в дело конницу. Клянусь верой, сеча была преславная! Ланкастерцев было втрое больше, но их военачальники без устали препирались между собой, и не нашлось под стягом Алой Розы такого вождя, как наш славный Эдуард Йорк – храни его Господь!
Словом, бой длился недолго. Натиск йоркистов был неудержим, и это решило исход дела. Лорд Уэнлок, командовавший передовыми отрядами принца Уэльского, так оробел, что в разгар сражения решил переметнуться в наш стан и стал во всю мочь кричать: «Англия и Йорк!» Солдаты услышали это, и поднялась такая паника, что я, видит Бог, уже не знал, с кем мне биться, ибо все вдруг побежали кто куда, сметая и свои ряды, и наши, топча раненых. А Уэнлок все вопил – ну чисто иерихонская труба, пока не появился ланкастерец герцог Сомерсет и не раскроил ему череп секирой. Но дело уже было сделано. Полки Алой Розы смешались, у них начисто пропал боевой дух, и мы истребляли их, как кроликов во время облавы. Бойня шла на лугу, у переправы через ручей, и парни не дадут мне соврать – вода в нем скоро стала красной, как кровь.
Пали многие военачальники Алой Розы. Я сам видел тела молодого Бофорта, храброго Сомерсета, Сент-Джонса. Видел я и плененного принца Уэльского, когда его, со связанными руками, вели в палатку короля. Молодой Ланкастер держался молодцом. Он храбро бился во время боя, и если бы не всеобщая паника в стане Ланкастеров, не позволил бы схватить себя.
Рослый светловолосый ратник с живыми синими глазами и соломенной щетиной на лице горячо поддержал Освальда:
– Пусть меня повесят, если это неправда. Я видел, как бился этот парень, и скажу, что он умеет-таки держать свой топор. Да и после битвы он вел себя как потомок королей. Когда его привели в палатку короля Эдуарда, там шел пир и все уже были пьяны. Он же стоял со связанными руками, глядя на них, как рыцарь на перепившихся бродяг, и отвечал смело и с достоинством. Одно слово – настоящий принц. Говорят, это привело короля Эдуарда в ярость, и он ударил молодого Ланкастера по лицу железной перчаткой. И тогда все набросились на него, а герцог Глостер выхватил длинный кинжал и дважды всадил его в принца.