Анна покосилась на Генриха. Облачившись в серый бархат, он послушно держался за луку седла. В молодости он был неплохим наездником и сейчас сидел в седле по старой привычке. На голове короля была большая шляпа с широкой тульей и круглыми валиками полей, расшитых золотыми зубьями, наподобие короны. Казалось, будто шляпа была чрезмерно тяжела для короля – он сутулился, голова его клонилась, и было похоже, что он дремлет. Это всех устраивало.
Сеял мелкий, как мука, дождь. Анна ежилась в прилипшем к плечам плаще. Ее одели как можно пышнее, чтобы отвлечь внимание от короля, а самым ярким в ее гардеробе оказался этот легкий розовый плащ. Великолепный, с переливающимися складками тонкий плащ, который, покрывая круп коня, доходил почти до земли, не мог защитить от холода, и Анна дрожала в нем как осиновый лист.
Они медленно двигались среди темных деревянных домов Саутворка, а впереди шли лучники, освобождая кортежу дорогу. Анну поразила малолюдность Саутворка. Не было обычно стекавшейся к приезду монарха толпы, лишь нищие жались к обочинам и клянчили милостыню. Но даже ремесленники не бросали работу, чтобы приветствовать кортеж венценосца. Кузнецы продолжали стучать молотами у горнов, лавочники толковали с клиентами у своих навесов, клерки пробегали мимо, верховые сторонились, хмуро поглядывая на процессию. Анна понимала – Стэнли был прав, и в Лондоне вовсе не рады возвратившимся Ланкастерам.
Они миновали прямоугольную готическую башню Саутворкского собора и по Лондонскому мосту, который никто не потрудился украсить к приезду монарха, пересекли Темзу. Далее начинался Сити. Уже совсем стемнело, но барон все еще не приказывал зажечь факелы, и поэтому встреча с лордом-мэром и его шерифами произошла в полумраке. По традиции король получил таким образом право на въезд в старейшую часть Лондона, и лорд-мэр, в знак того что временно слагает свои полномочия, вручил монарху хрустальный, украшенный жемчугом жезл, сохранившийся еще с англосаксонских времен. Жезл вручался символически, и король должен был тут же его вернуть, но произошла заминка. Мэр стоял перед королем в своей роскошной пурпурной мантии, а король Генрих, казалось, по-прежнему продолжал дремать в седле. Вокруг послышался ропот, и Анна на Мираже придвинулась к лошади короля и негромко приказала:
– Бери!
Генрих послушно принял жезл и так и остался сидеть с ним.
– Государь, а теперь – верните.
Король приподнял голову и стал рассматривать жезл. В это время кто-то зажег факел, его пламя заиграло на украшениях рукояти жезла, и все увидели, с каким детским любопытством Генрих исследует блестящую регалию. Ропот стал громче. Мэр в недоумении протянул руки.
– Отдай! – резко, словно псу, приказала Анна, и Генрих, вздрогнув, уронил жезл. Тот упал в грязь, вокруг загалдели.
– Плохой знак! – слышалось в толпе. – Король уронил жезл Сити! Не долго ему властвовать здесь…
Анна сжала зубы и пустила Миража вперед. Конь короля тронулся следом, направляясь вверх по склону, в глубь города.
Путь через Сити показался Анне бесконечным. Тем временем дождь усилился, короля пересадили в носилки, и кортеж смог двигаться гораздо быстрее. Полумрак города, шипение гаснущих под дождем факелов, стук закрываемых на ночь ставен, глухой недружелюбный гул столицы – все это действовало на Анну удручающе. Горожане указывали на нее, толкуя насчет ее насквозь мокрого одеяния и того, что король рядом с ней еще более жалок. Кто-то в толпе съязвил, что она-то хоть и хорошенькая, но всего лишь принцесса Ланкастеров, а вовсе не королева, и неизвестно, станет ли ею когда-нибудь.
Выехав на Стрэнд, Анна пришпорила коня и крупной рысью поскакала к Вестминстеру. За ней последовал весь кортеж, прохожие сторонились и чертыхались, когда их забрызгивали грязью.
Во дворе Вестминстера царила суета. Епископ Невиль встретил принцессу на ступенях, широко раскрыв объятия.