Интерьер комнаты выглядел очень бедным: маленькое кресло и камин — единственный источник света.
Девочка прижалась к женщине сильнее — им наверняка было очень холодно.
Девушка потянулась в карман, доставая пару золотых монет, и добавила в мешочек. Им эти деньги были нужнее. В последний раз она посмотрела на девочку: та улыбалась, ее лицо светилось детской беззаботностью. Девушка надеялась, что девочка не повзрослеет раньше времени.
Она пару раз постучала в окно и скрылась во тьме. Она не ушла — внимательно наблюдала, как женщина открыла окно и обнаружила деньги. Ее лицо озарилось улыбкой. Она осмотрела пространство вокруг, будто ища девушку, но та уже была далеко.
Девушка пару раз поднимала глаза на полную луну — единственное, что освещало ей путь, — продолжая отдаляться от жилого квартала.
Стоя уже под огромным, величественным зданием, она начала взбираться по каменной стене, ногами цепляясь за выступающие камни и карнизы. Услышав запах ночных фиалок, девушка скривилась: как же ее раздражал этот приторный аромат цветов. Она быстро открыла окно, которое находилось на четвертом этаже, и облегченно выдохнула, видя кромешную тьму в комнате. Значит, ее не хватились.
— Калисте́ра Ма́львия II де Са́нтес Фири́да, твою ебаную мать, почему наследница престола шастает в каких-то непонятных лохмотьях по грязным улицам поздно ночью?! — послышался такой знакомый ей голос: презрительный и в то же время гордый.
Вот так просто мы и узнаём, кто эта «ебаная сука», — наследница престола, принцесса.
— Всемогущая Ала́я, Кри́стиан Метри́с II де Са́нтес Фести́р, ты что вообще забыл у меня в комнате? — ее голос был полон раздражения.
— С каких пор ты начала поклоняться богине смерти и крови?
— С тех пор, как тебя начало ебать мое местоположение.
Девушка закатила глаза и сняла черный плащ. Ее золотисто-огненные волосы спадали на тонкие плечи, разливаясь смесью оттенков.
Парень не отводил взгляда от сестры. Они были удивление похожи, буквально одинаковые. Многих это удивляло.
— Что тебе надо, Кристиан?
Девушка, как ни в чём небывало, села за столик, расчесывая непослушные вьющиеся волосы.
— Где ты была? — процедил он каждое слово, не разжимая зубов.
— Это не твоё дело.
Девушка даже не посмотрела на брата. Её голос был загадочным и если бы можно было бы его попробовать, то он был бы терпко-сладким.
— Всемогущая Аралина, почему ты строишь из себя спасительницу? Тебе что, делать больше нечего? Скоро коронация, а ты... — он не закончил, перебитый сестрой.
— Я помогаю своему народу, так как с этим не могут справиться стражники.
Каждое её слово было пропитано ядом. Она впервые за эти несколько минут посмотрела прямо в глаза брату и, как всегда, выиграла этот немой поединок взглядов.
— Калистера, ты принцесса. Думай о балах, о коронации, на худой конец — о женитьбе.
Услышав последнее слово, Калистера вздрогнула, но брат не останавливался:
— Отец подобрал тебе прекрасную партию. Девушки слишком слабы, чтоб править в одиночку.
Последние слова звучали, как вызов, и Калистера его приняла. Ей хватило мгновения, чтобы достать свой серебристый клинок и приставить его к шее брата.
— Захлопни свою мерзкую пасть! Если я услышу подобное ещё хоть раз — я прикажу казнить тебя. И мне будет глубоко плевать, что ты принц. Я будущая королева, а значит, что только я решаю кому жить, а кому гнить в канаве.
В глазах Кристиана было лишь презрение и больше ничего. В этот раз сестра победила, как,впрочем, и всегда.
Он медленно вышел из ее комнаты, чтобы никто не проснулся и не увидел его.
А Калистера упала на холодный пол. Она презирала брата, презирала тот факт, что должна была стать королевой, презирала весь этот грёбанный мир. В её глазах стояли давно невыплаканные слёзы, но она не была слабой: она не позволила им брызнуть из глаз.
Ей было больно? — до безумия. Боль уничтожала ее изнутри. Как же она хотела, чтоб Кристиан остался, чтоб понял ее и обнял. Но такого не будет: она сидела тут одна.
Маму девушка не помнила — она погибла при рождении близнецов. Калистере ее не хватало, до безумия.
Отца никогда не было. Складывалось ощущение, что у него вообще не было детей. Они виделись лишь иногда: на приемах или на балах. Все детство они были вдвоём, двое маленьких детей, выброшенных в полный жестокости мир.