— А зачем мне врать? — спросила Попова.
— Дайте, пожалуйста, расписаться свидетельнице в том, что она предупреждена, — сказала судья.
Подождав, пока Попова, одной рукой прижимая к себе ребенка, неловко расписывается в книге, судья спросила:
— Так что же вы знаете по делу, а, Попова?
И участливо улыбнулась ей.
Попова вдруг положила ребенка на зеленое сукно судейского стола и, высоко, до полоски белья, задрав юбку, показала всем свою крепкую загорелую ногу.
— Вот! — торжествующе сказала она. — Вот! Любуйтесь!
— Что такое? — спросила судья. — Это еще что такое?
— Нога моя! — дерзко сообщила Попова. — Нога! Врачи оттяпать хотели, а Николай Афанасьевич спас... Благодаря ему я и живу сейчас. Жена и мать. Кто б на мне, на безногой, женился, ты, что ли? — она круто обернулась к прокурору Гурову.
— Попова! — оборвала ее судья. — Вы понимаете, где находитесь? Здесь не базар, здесь суд, Попова.
— А я правду говорю, сами велели, — громко, истошно, действительно как на базаре, закричала Попова. — За что его судите? За то, что людей спасает? Сами не умеете, значит, тех, кто умеет, за решетку, да? Справедливость называется!
Тогда, полтора года назад, в кабинете у прокурора Гурова, открыв первую историю болезни, я прочел: «Попова Ольга Васильевна, возраст — восемнадцать лет, страдает хондросаркомой правой большеберцовой кости с метастазом в левое легкое. Неоднократно консультировалась в онкологических институтах Москвы и Ленинграда. Установлено: лучевому и локально-операционному лечению не подлежит. Рекомендовано срочно ампутировать до бедра правую ногу. Больная от ампутации отказалась, и родители стали ей применять так называемый «препарат Рукавицына»...»
Подняв глаза от бумаги, я спросил Гурова:
— Что за препарат? Травы?
Он напряженно следил за мной.
— Нет, пауки.
— Пауки?!
— Ну да. Ядовитые. Каракурт и другие.
— Что же он с ними делает? Варит?
— Нет, растворяет.
— В спирту?
— На солнце держит. Так сказать, киснут в собственном соку, — Гуров виновато улыбнулся.
— Больные это пьют?
— Нет, он им колет в мышцу. В ягодицу.
Я пожал плечами.
— Гарантированное заражение крови, — сказал я.
Гуров промолчал.
— Есть у него медицинское образование? — спросил я.
— Учился, но отчислили после третьего курса.
— За что?
— Говорит, за идеи.
— Понятно. Сейчас где-нибудь работает?
— Нет.
— Тунеядец?
Гуров опять улыбнулся.
— Послушайте, Евгений Семенович, — миролюбиво сказал он, — чтобы схватить парня за руку, мне ваш совет не нужен. Это я лучше вас умею. Верно?
Я кивнул.
Он проговорил медленно, ладонью разглаживая письменный стол:
— Рукавицын колол Попову два месяца... Пауков растворял у нее же на чердаке. Сделал шестьдесят уколов. И опухоль начала рассасываться.
Он пристально посмотрел на меня.
— Прежде девочка с постели не вставала, — сказал он. — Криком кричала от болей. Школу бросила. А тут начала ходить, бегать... Боли утихли. Родители согласились на местную операцию. Оказалась доброкачественная фиброма...
Гуров красноречиво замолчал.
— Ну и что? — спросил я.
— Значит, опухоль переродилась в доброкачественную?
Он жаждал моего подтверждения.
— Совершенно не значит, — возразил я, — скорее всего, такой и была с самого начала.
— Как же это может быть, Евгений Семенович? — спросил он.
— Ошибка в диагнозе, — сказал я. — Доброкачественную приняли за хондросаркому... Бывает.
— Но доброкачественная не дает метастаза. А у нее — в легком.
— Да вы, оказывается, специалист, — сказал я.
Гуров ничего не ответил. Он ждал.
— Откуда известно, что у Поповой был метастаз? — сказал я. — В истории болезни нет данных, что брали биопсию. Увидели на рентгене затемнение и решили: ах, вот он, метастаз... А может, то было пятно туберкулезного происхождения. Кто-нибудь проверял?
Гуров спросил:
— Полагаете, значит, ошибка в диагнозе — и только?
— Да. Скорее всего.
— А препарат Рукавицына никак, значит, не повлиял?
Я сказал:
— Счастье девчонки, что после этой гнили она еще жива осталась.
Гуров кивнул. У него было сейчас утомленное, доброе лицо.
— Вот именно! — горько сказал он. — После Рукавицына осталась жива. И цела даже. С обеими ногами. А если б врачей послушалась, сделалась бы безногой. В восемнадцать лет. Весь век с культей... В утешение дали б девке справку, что не было у нее никакого рака, ногу по ошибке оттяпали... Радуйся! Да ей на ваши диагнозы... — он сказал грубое слово. — Ей нога нужна!