Беляев молчал.
— Хорошо, Игорь Степанович, — сказал прокурор. — Я попрошу приобщить ваше заявление к делу.
Беляев поднялся.
Помедлив несколько секунд, он вышел.
Старик Степан Алексеевич Беляев шел по улице. Был он опять в черном выходном костюме и при орденах.
В городе Степана Алексеевича знали. Многие с ним здоровались. Однако он не замечал никого.
Подошел к зданию горисполкома. Медленно, останавливаясь на каждой площадке, поднялся на третий этаж. Вошел в приемную.
Здесь был народ. Люди ждали, пока председатель исполкома освободится.
Секретарша печатала на машинке.
Степан Алексеевич, не обращая ни на кого внимания, направился к двери, обитой коричневым дерматином.
— Минуту! — секретарша подняла голову от машинки. — У Павла Максимовича совещание.
Но старик ее не услышал.
— Это Беляев, — вполголоса объяснил кто-то.
— Ну и что? — возмутилась секретарша. — Председатель занят.
...Фомин вел совещание.
— ...Доклад — минут сорок, — говорил он. — Содоклад, я думаю...
Дверь в кабинет открылась.
Фомин замолчал и грозно обернулся.
На пороге стоял старик Беляев.
— Степан Алексеевич? — удивился Фомин. — Что случилось?
За спиной Беляева выросла секретарша.
— Павел Максимович, я сказала товарищу... — начала было она, но Фомин махнул ей рукой, и секретарша скрылась за дверью.
— Что случилось, отец? — повторил Фомин.
— Зачем следователь сына таскает? — спросил старик. — Что он вам сделал?
— Порядок такой, — сказал Фомин, — идет следствие.
— Никакого следствия нет, — сказал Старик. — Убийца на свободе гуляет.
— Да ты садись, отец, — сказал Фомин. — Садись, пожалуйста.
Но Беляев не сел. Сказал:
— Он в дом ко мне явился. Терехин убил дочь, а теперь надо мной издевается!.. А вы все молчите, вам наплевать... Есть у нас в городе советская власть или ее нету?
Фомин снял телефонную трубку. Набрал номер. Сказал резко:
— Иван Васильевич, привет! Это Фомин... Ну что у тебя с тем делом?.. Когда?.. — Лицо его переменилось. — Сегодня?.. Да, ситуация!.. Ну хорошо, прошу, держи меня в курсе...
Он положил трубку.
Старик вопрошающе смотрел на него.
— Не знаю, что и сказать тебе, отец, — сказал Фомин. — Твой сын, Игорь Степанович, был сегодня у прокурора и оставил ему заявление, — Фомин развел руками, — в котором признает, что авария произошла по его вине.
— Это неправда, — сказал старик.
— Я только что говорил с прокурором... Ты же слышал.
— Ложь, — сказал старик.
Фомин опять развел руками.
Старик глядел в пол.
— Что делать, отец! — сказал Фомин. — Одно скажу: не многие способны на такой честный поступок.
Старик повернулся и пошел к дверям.
— Постой, отец, я тебе дам машину.
Но старик не остановился. Вышел за дверь.
Тягостное молчание наступило в кабинете.
— Зачем вы ему сказали, Павел Максимович? — укоризненно заметила пожилая женщина, сотрудница исполкома.
— Не знаю, — сказал Фомин. — Зря, наверное... Но каков сын старика-то, а?.. Если хотите, это и называется гражданским мужеством.
— А я думаю, просто хитрый ход в игре, — возразил мужчина помоложе.
— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Фомин.
— Поживем — увидим... Только добровольцев в тюрьму, извините, не бывает... В это я не верю.
— А ты побывай в его шкуре, тогда и поговорим, — усмехнулся бородач, заведующий культотделом.
В это время распахнулась дверь и в кабинет быстро вошла секретарша.
— Павел Максимович, Беляеву плохо.
— Что? Где? — Фомин вскочил.
— Упал внизу на лестнице. Я «скорую» вызвала...
Фомин выбежал из кабинета.
Работники исполкома бросились за ним.
Был поздний вечер.
Кудинов сидел на скамейке в больничном парке.
Ждал.
На аллее показался Игорь Степанович Беляев.
Кудинов с тревогой обернулся к нему.
Беляев подошел к скамейке, сел рядом.
— Что? — спросил Кудинов.
— Сильнейший спазм, — сказал Беляев. — Но инфаркта нет, кажется.
— Слава богу, — вздохнул Кудинов.
— Слаб очень, — сказал Беляев. — Даже смотреть страшно.
Оба помолчали.
— Ну что, — спросил Игорь Степанович, — теперь ты мной доволен?
— Игорь! — укоризненно сказал Кудинов.
— А что тебе не нравится? Ты просил не совершать злодейства, я поступил, как ты велел. Правильно?
— А разве у тебя был другой выход? — тихо спросил Кудинов.
— Нет, разумеется, — сказал Беляев. — Правда, к двум могилам в нашей семье может теперь прибавиться третья, — он кивнул назад, на здание больницы. — Но она, Мотенька, будет уже целиком на твоей совести.