«Ай да Витя Тарасов, — подумал Сенин, — ай да мой милый друг».
— Будем надеяться, что сигнал не подтвердится, — сказал Григорий Матвеевич.
— Правильно! — быстро согласился Гнедичев. — Именно это я и хотел вам доложить. Говорят: «плагиат, плагиат». А что такое плагиат? Одинаковые словесные формулировки могут встретиться у вас, у меня, еще у десятков авторов. Но за общей формулировкой, бывает, содержится своя собственная, вполне оригинальная мысль... То есть, я хочу сказать, ваша комиссия не должна заниматься слепым блохоловством. Согласны?
«Красиво излагаешь», — подумал Сенин.
— Кстати, — спросил Гнедичев, — фамилия Тарасов вам что-нибудь говорит?
— Тарасов?
— Да. Так подписано заявление в ВАК.
Сенин ответил не сразу.
— Нет, не помню... Тарасовых на белом свете пруд пруди.
— Я думаю, кто-нибудь из закадычных врагов Коломеевой, — сказал Гнедичев. — Не иначе кусок пирога не поделили.
— Да, наверное, не поделили, — согласился Сенин. — Скорее всего...
Комиссия была назначена. Автора заявления решили к ее работе не привлекать. Какая разница, кто он и какие причины заставили его написать? В заявлении перечислены все труды, которые якобы присвоила себе Коломеева. Вот и надо — взять их и сравнить с текстом диссертации.
Скоро ученый совет был созван вновь. Из Москвы, участвовать в нем, приехал официальный оппонент Коломеевой профессор Гнедичев.
Сенин объявил повестку дня, предоставил слово председателю комиссии, и тут в зал вошел Витя Тарасов.
Осторожно, чтобы не мешать присутствующим, он протиснулся к окну и сел.
Этого Сенин совершенно не ожидал.
Витя сидел очень тихий, смирный, незаметный. Людей в зале он, скорее всего, не знал. Да и они, вероятно, не догадывались, что здесь, среди них, находится сам возмутитель спокойствия.
С губ Тарасова не сходила детская невинная улыбка. И Сенин поймал себя на мысли, что Витя Тарасов был ему сейчас откровенно неприятен. Возможно, Коломеева и впрямь мерзавка и воровка, в науке ей не место, гнать ее отсюда поганой метлой. Но почему именно Тарасов должен всем этим заниматься? Мы очень любим кстати и некстати повторять великие толстовские слова: «Не могу молчать». Но сами-то мы чаще всего не умеем молчать не оттого, что болит наша взыскующая совесть, а потому, что разоблачать кого-нибудь, даже по заслугам разоблачать, куда как легче и вольготнее, чем каждый день делать свою собственную черную работу, везти свой доверху нагруженный тяжелый воз.
Председатель комиссии говорил долго, очень подробно. К, сожалению, сомнений не оставалось. Коломеева действительно списала большую часть диссертации. Все позаимствовала: и статистический материал, и результаты наблюдений, и окончательные выводы.
— Я позволю себе задать вопрос, — сказал председатель. — Отчего же так получается? Почему явно недоброкачественная работа заслужила в свое время нашу высокую оценку? А потому, видимо, что защита диссертаций часто ставится у нас на поток, превращается в пустую, формальную процедуру. Не вникая читаем. Не задумываясь голосуем. Не ученых мы воспитываем, а плодим толпы, с позволения сказать, научных работников...
Потом выступила Коломеева. Она плакала. Говорила, что не может понять, за что ее травят, буквально сживают со света. Она никому не сделала ничего дурного. У других авторов тоже встречаются отдельные заимствования, но историй из этого никто не раздувает.
Встал профессор Гнедичев. Сказал, что судьбу диссертации будет, конечно, решать ученый совет, членом которого он не имеет чести состоять. Но раз уж его как официального оппонента сюда пригласили, то он позволит себе высказать некоторые соображения.
— Плагиат — это позорнейшее явление, и мы с вами обязаны давать ему бой, — сказал Гнедичев. — Однако руководствоваться, мне кажется, следует все-таки здравым смыслом и холодным разумом, а не пылкими эмоциями. Уважаемые члены комиссии обнаружили обширные заимствования в двух главах диссертации Коломеевой. Не стану спорить. Но работа соискательницы состоит, как известно, из четырех глав. И вопрос, видимо, можно поставить так: а не заслуживают ли самостоятельные идеи и выводы, содержащиеся в двух других главах, присуждения Коломеевой искомой степени кандидата наук?
«Что он говорит? — подумал Сенин. — Что он говорит?»
Витя Тарасов откровенно любовался профессором Гнедичевым, лучезарная издевательская улыбка так и сияла на милом Витином лице.
И Григорий Матвеевич, злясь на Гнедичева, а еще больше на Витю Тарасова, не выдержал, поднялся.
— Простите, Николай Федорович, — сказал он, — что-то я вас не понимаю. Речь, мне кажется, идет сейчас не о ценности самостоятельных выводов диссертанта, а о том, можно ли считать ученым специалиста, позволившего себе присвоить хоть одну чужую мысль... Человек остается, извините меня, вором, украл он всю дюжину серебряных ложек, или только часть их...